Внутри было зеркало с потрескавшейся амальгамой, которое ты наспех вытер, раньше его скрывал слой пыли, поэтому я и не заметила его накануне. Через пятна ржавчины и коричневые разводы мертвой, как старый жемчуг, амальгамы можно было разглядеть твое отражение. Но то, что ты несмотря ни на что мог различить, нравилось тебе, потому что ты сиял, твоя улыбка открывала выщербленный зуб, который ты так часто прикрывал рукой. Ты покрутился передо мной, и я зааплодировала, хотя вид был странным: рукава скрывали твои руки, пиджак обвис на плечах — ты казался ребенком, переодетым в мужчину.
Взяв набор для шитья, я села у твоих ног. Несколько раз подвернув штанины, я заколола их булавками, подгоняя брюки под твой рост. А может, я просто подгоняла тебя к этой обещанной жизни? Все это заняло много времени, ты стоял совсем без движения, едва дыша, и наблюдал в тусклом зеркале, как появляются твои руки, тело постепенно прорисовывается в садящемся по фигуре костюме. Когда я попросила снять его, чтобы подшить, ты отказался, сказал, что боишься, как бы не испортить, и лучше, если я подошью его прямо на тебе.
— Но ведь это займет несколько часов, — сказала я. — Ты не выдержишь столько.
А ты ответил:
— Конечно, выдержу. Мне ведь все равно больше нечего делать.
Быть может, тебе хотелось, чтобы я снова рассказывала о нас. И я начала шить, а ты продолжал стоять передо мной все так же неподвижно, и я осторожно протыкала ткань, стараясь не уколоть тебя. Я чувствовала, как ты пахнешь, более резко в замкнутом пространстве хижины — поспешное купание не устранило едкого запаха пота, вызванного тревожным сном.
И, продолжая подшивать, я снова начала рассказывать, неосознанно, по слову за стежок. Ты слушал, иногда непринужденно задавая вопросы, словно память изменяла тебе только в этом и ни в чем другом.
Какой орнамент на ковре в гостиной, сколько ступенек на лестнице в погреб, сколько шагов, чтобы обойти вокруг сада, высокая ли была кукуруза за домом, какой высоты были стебли, когда из-за них уже ничего не было видно. И я отвечала тебе:
— Когда нам было десять, это было в апреле, когда тринадцать — в июне, когда пятнадцать — в августе.
Но больше я рассказывала о нас, рассказывала о тебе, что в конечном счете не сильно отличалось от того, что я делала все эти прошедшие годы, ведь это были только слова, слетавшие с моих губ, вместо того чтобы крутиться у меня в голове. Я описывала тебе солнечные дни и пропускала все остальные — дни холода и тоски, не зависящие от времени года. Они внезапно обрушивались на нас, и мир замерзал, становясь серым и мертвым. Но я напрасно старалась умолчать о них, они всплывали в памяти, и в эти моменты мой голос дрожал, а ты опускал глаза, слегка встревоженный, но я улыбалась, зубами перекусывала нитку и продолжала свой рассказ.
Я рассказывала о наших домиках на деревьях, рассказывала, как ты любил прятаться даже совсем маленьким, как мы находили тебя в поле, в лесу, иногда очень далеко, и, слыша это, ты смеялся и качал головой, думая о том, что так и не изменился с тех пор. Я рассказывала, как папа брал нас за руки и кружил, пока мы не переставали понимать, где мы и что мы, и тогда мы думали, что точно знаем, что испытывают птицы, перелетающие через моря и горы.
Я говорила о том, как хорошо ты умел рассказывать истории, придумывая дворцы, города и океаны из воздуха: вот почему только услышав, как ты рассказываешь детям в парке истории, я сразу узнала тебя. Я назвала тебе несколько имен, из тех, которые были у тебя тогда, по одному на каждую историю, и даже пересказала тебе некоторые из них, и мне казалось, что я прячу тебя в них, как в сумку, прежде чем бросить в море, но не для того, чтобы утопить, а чтобы спасти — перенести на безопасный берег.
И в первый раз ты сам стал рассказывать мне что-то. Сосредоточив взгляд на расплывчатых контурах в зеркале, ты рассказывал мне о своем прошлом, о своих многочисленных жизнях — обо всем, что случилось после того, как в тот день тебя забрала машина скорой помощи. Ты описывал мне желтые стены больничных палат, виды из их бесчисленных окон, школы, где ты так и не успевал завести друзей, а, может быть, это они чувствовали в тебе что-то, что отталкивало их, угадывая в тебе чужака. Ты рассказывал мне о своем безымянном одиночестве. Подшивая твой рукав, я взяла тебя за руку, потому что понимала тебя, как хорошо я понимала тебя. Ты рассказывал о своих бесчисленных побегах, о том, что тебя всегда находили и возвращали обратно через несколько дней, и, хотя, по твоим словам, тогда ты был еще маленьким, ты снова и снова пытался сбежать, зная, что в один прекрасный день удастся ускользнуть, для этого нужно лишь преодолеть ту невидимую границу, где никто не достанет тебя. Этой границей и стала кромка леса.
