Я была в нерешительности. Положив ладонь на створку двери, я словно пыталась понять, есть ли кто-нибудь внутри, почувствовать какое-то движение. Я думала об Адеме, только бы он не узнал, только бы не узнал, и, словно угадав мои мысли, она продолжила:
— Вашего мужа нет дома. Он ушел час назад. У нас есть время спокойно поговорить вдвоем.
Минуту я выдерживала ее взгляд, она не отводила глаз, и эта твердость была в уголках ее губ, в глазах, даже в ребячьих веснушках. Я медленно повернулась лицом к двери, вставила ключ в замок и не удержалась, чтобы не спросить:
— Вы рассказали ему, почему хотели меня видеть?
Она стояла прямо позади меня, и я чувствовала запах ее духов, цветочный, возможно, запах жимолости, я слышала ее дыхание и звук каблуков, когда она переступала с ноги на ногу.
— Я не сказала ему больше, чем было необходимо, — мягко ответила она, и я подумала, что это уже слишком.
Войдя внутрь, она сразу же поставила свою сумку на пол и, смотрясь в зеркало в прихожей, поправила прядь волос на виске. Потом повернулась вокруг себя и посмотрела мне в глаза.
— Перед тем как поговорить с вами, я хочу обойти квартиру, — заявила она. — всю квартиру, все комнаты. Это мое единственное условие.
— Вы думаете, что он здесь? Вы думаете, я его прячу?
Она слегка покачала головой.
— Нет, — ответила она почти рассеянно, — я хочу убедиться в обратном.
Повернувшись на каблуках, она направилась по коридору. Я слышала, как она открыла дверь моей комнаты, потом комнаты Мелиха и наконец Адема, в мою она вошла и сделала несколько шагов, прежде чем выйти, в двух других она лишь постояла на пороге, и, несмотря ни на что, за это я была ей благодарна. Я тоже посмотрелась в зеркало — вид у меня был усталый, похудевший, и, пока она не вернулась, я потерла щеки и покусала губы, чтобы придать им хоть немного цвета. Она заглянула в ванную и гостиную, потом вернулась и остановилась на пороге кухни.
— Так все-таки я могу рассчитывать на кофе? — спросила она, и ее голос приобрел неожиданную мягкость.
Я спросила себя, что могло послужить этому причиной — что она могла увидеть в моей комнате или в комнате Мелиха.
Я вошла следом за ней на кухню и, не говоря ни слова, стала готовить кофе. Грязная тарелка и приборы, оставшиеся после завтрака Адема, плавали в холодной воде раковины, и я чувствовала, что в глазах у меня все плывет.
— Меня зовут Клэр, — сказала она, и по звуку двигаемых ножек стула, я поняла, что она села.
Я продолжала хранить молчание и стояла спиной все то время, пока в кофеварке готовился кофе, и мне казалось, что это длится бесконечно долго. Она тоже больше не произносила ни слова, я только слышала, что она поставила сумку на колени и перебирала какие-то бумаги. Когда я принесла ее кофе, то увидела, что на столе возле нее лежит фотография. Она просунула палец в ручку чашки и одной рукой поднесла ее к губам, а другой подвинула фото ко мне. Я не могла не посмотреть на него. Это был ты на пляже, на берегу моря, на тебе был толстый оранжевый свитер, и ты смеялся, здесь тебе было не больше тринадцати лет. Твои зубы еще были целыми, щека гладкой, а твой взгляд был почти ясным и почти счастливым.
— Я занимаюсь им уже пять лет, — мягко сказала она. — Мне доверили его, когда мне было всего двадцать лет и я была совсем новичком в этой профессии. В течение пяти лет я виделась с ним по меньшей мере два раза в неделю. В тот день я возила его на море. Я видела его тогда во второй раз. Он жил тогда в семье в ста километрах отсюда.
Мне захотелось взять фото и поднести его к глазам, чтобы лучше разглядеть твое еще нетронутое лицо, и особенно этот свет в глазах. Рукава оранжевого свитера скрывали твои руки так же, как теперь рукава нового пиджака, волосы были коротко пострижены, а спереди оставлена неровная короткая челка, которая явно не была творением рук парикмахера. У тебя был вид почти нормального ребенка — улыбка, возможно, была настоящей, хотя слишком широкой и чуть-чуть глупой, воздушный шарик на веревочке вился над тобой в синеве неба. Но я осталась неподвижной, потому что не хотела, чтобы она поняла, что есть что-то, чего я не знаю о тебе. Она первая сделала этот жест — взяла фотографию и поднесла ее к лицу, и в первый раз улыбка сошла с ее лица.
— Когда я встретила его, с ним все было совершенно в порядке, — сказала она дрогнувшим голосом. Его расстройство мало-помалу развивалось на моих глазах. Его болезнь, не важно, как это называть. То, что мешает ему жить как все.
Опустив голову, она порылась в сумке, вытащила ежедневник и аккуратно положила фото в пластиковый карманчик. Потом подняла глаза.
— Три года назад он почти нормально учился. Но сегодня ему необходимы лекарства. Он нуждается в наблюдении. Он не может продолжать жить вот так, в лесу, как дикарь, без ухода, даже не наедаясь досыта.
Я не ответила. Мне хотелось, чтобы она вынула фото из сумки, хотелось еще раз посмотреть на него, на это чистое, нетронутое лицо, бывшее когда-то твоим, на эту глупую лучезарную улыбку.
