Когда мы вернулись домой, я обнаружила висящий на ручке двери конверт с моим именем. Я сразу узнала его, взяла и, не говоря ни слова, сунула в карман. Адем бросил на меня быстрый взгляд и открыл дверь. Мелих побежал отнести сумку с вещами и портфель в свою комнату, а я ушла к себе, села на постель и открыла конверт. Внутри был синеватый листок с мелким и четким почерком, она писала: «Элен, жду вас завтра утром в девять часов у ворот парка. Прошу вас, будьте там. Клэр».
Положив письмо рядом с собой, я неподвижно сидела и смотрела в окно, уже почти стемнело, и только слабые отблески еще виднелись в небе. Я думала о завтрашнем дне, о том, как взойдет солнце и я войду в ворота парка, буду ли я снова в своих туфлях и платье в цветочек, как красивая, роскошная предательница? Я представила, как провожаю ее к проходу, ведущему в глубь леса, потом к хижине, где ты ждешь нас, сидя на кровати, той самой, на которой сидела девочка. Или ты сидишь на берегу пруда, того, которого я боялась с момента нашей первой встречи, и, заметив нас, ныряешь в эту похожую на бездонный колодец воду, чтобы вечно плавать в подземных потоках. И, даже если ты появишься на поверхности, этот обман, это предательство навсегда лишит меня права видеть тебя, ты будешь рядом, но растворишься в пыльце, станешь скарабеем, травой, и я никогда больше не смогу увидеть тебя, даже если ты будешь сожалеть и захочешь снова найти меня, захочешь коснуться моего лица, твои пальцы будут невидимы и неощутимы для меня.
Мне дадут веревки, чтобы связать тебе руки, или порошок, который надо будет ловко подсыпать в твой стакан с водой? В один миг ты рухнешь без сознания, и я даже не успею поднять тебя и уложить на подушку или к себе на колени, как безликие люди придут за тобой. И ты проснешься в комнате, где вместо стен пенопластовые перегородки и крики и стоны умирают, никому не слышимые, а единственное зарешеченное оконце смотрит не на дерево или траву, а на цементный двор, где такие же мальчики, как ты, медленно стареют, чтобы умереть в одиночестве.
В дверь тихо постучали, и я подняла глаза. Это был Адем, он держал за руку Мелиха в пижаме. Сонный ребенок, подошедший поцеловать меня, пробормотал: «До завтра, мамочка» — и ушел, шаркая, в свою комнату. По пути Адем взъерошил ему волосы, потом подошел и сел рядом. Он посмотрел на письмо, лежащее на покрывале, и спросил:
— Можно?
Я молча кивнула, он быстро пробежал его глазами, медленно вложил в конверт и отложил на тумбочку.
— Ты будешь навещать его, — мягко сказал он. — Ему там будет хорошо.
Я покачала головой. Я почувствовала, как подступают слезы, и если бы попыталась снова прочитать письмо, то не смогла бы: взгляд затуманился, и я ничего не видела.
— Он там умрет, — прошептала я.
— Тсс!
— Он там умрет, я знаю. И он тоже это знает.
— Он умрет, если останется в лесу, — сказал Адем.
— Может быть, нет, — ответила я и, повернувшись к нему, с отчаянием спросила: — Ты не думаешь, что что-то хранит таких людей, как он? Тыле думаешь, что есть что-то, что заботится о них, потому что они не принадлежат к нашему миру? И даже…
Я покачала головой.
— Даже если он должен умереть, быть может, лучше, если он умрет там, лежа в траве, — и эта картина так ярко встала у меня перед глазами, что я до крови закусила губы, — так, как он выберет сам, быть может, это лучше, чем умирать каждый день двадцать или тридцать лет подряд в четырех стенах. Там у него не будет шанса. Но я успокаиваю себя, что здесь он у него есть, один. Маленький.
Я дрожала, и Адем прижал меня к себе.
— Тихо, тихо, — шептал он, но, когда он заговорил, его голос был таким же печальным, как мой, и я подумала: «Он знает, он знает, что я права».
— Ты будешь навещать его, — повторил он, — каждый день, если хочешь. И, может быть, однажды он выздоровеет, и его выпустят оттуда.
Я покачала головой, этого было мало, подумала я, этого мало, но ничего не сказала. Адем не настаивал. Он долго тер глаза, потом прошептал:
— Я позвонил в отель и сказал, что не приду сегодня. Хочешь, я лягу с тобой, в твоей комнате?
Я кивнула, и он встал, разделся, оставшись только в майке и трусах, и вытянулся на кровати.
— Это чтобы следить за мной? — спросила я, не глядя на него. — Потому что ты боишься, что я уйду?
Он покачал головой и протянул ко мне руку.
— Нет, я долго боялся, что ты уйдешь. Но не сегодня.
