Мы откозыряли и отправились укладываться в дорогу. Перед отъездом в Кисловодск нам по служебным делам пришлось побывать в станице Ахтанизовской, где располагался батальон аэродромного обслуживания и базировался полк штурмовиков. Как раз так совпало, что у летчиков был праздничный день — им вручали правительственные награды. По такому случаю после торжественной части устроили танцы. Ну и нас, конечно, затащили туда. Как мы ни отнекивались, ссылаясь на дела, пришлось уступить настойчивым просьбам. Особенно старался, упрашивая нас, один старший лейтенант с большим количеством орденов на новенькой гимнастерке.
Вообще-то я была не прочь потанцевать, и меня особенно уговаривать не пришлось, но Катя заупрямилась. Впрочем, на это у нее была причина. У Кати засорился глаз и она ходила с перебинтованной головой. Да и вид у нас был далеко не праздничный. На нас были рабочие брюки и гимнастерки, а сверху шинель.
— Все равно мы вас не отпустим, — стоял на своем летчик и тут же громко объявил: — Товарищи, у нас в гостях гвардейцы Бершанской. Нужна срочная помощь, иначе эти жар-птицы упорхнут.
И не успели мы оглянуться, как оказались в плотной толпе смеющихся штурмовиков.
— А теперь познакомимся. Григорий Сивков.
— Знаешь, Маринка, — шепнула Катя, снимая шинель, — а он, как видно, боевой парень.
— Что так быстро заинтересовалась?
— Ты о чем? — насторожилась Катя.
— А разговор с Бершанской забыла?
— Ну вот еще! Что ж теперь, прикажешь волком на мужчин смотреть? А потом ведь я не хотела оставаться. В этом виновата ты.
— Значит, если влюбишься, тоже меня винить станешь?
— Не тебя, а Сивкова, — задорно ответила Катя и ушла в круг танцевать с Григорием.
Домой мы возвращались в сумерках. Старенький, заляпанный до бортов грязью «газик» нещадно швыряло на колдобинах разбитой дороги. Но Катя не замечала болтанки. Сидя на ящиках с патронами, она молчала, временами на лицо ее набегала счастливая улыбка.
— Как думаешь, Маринка, — вдруг спросила она, — это совпадение или он нарочно так сделал?
— Кто он и что сделал? Может, ты сумеешь объяснить более вразумительно?
— Понимаешь… — Катя помялась немного. — Он… ну, одним словом, Сивков тоже едет отдыхать в Кисловодск. И в один с нами санаторий.
— М-м… — Я хотела и не могла удержаться от смеха, губы сами собой расползлись в широкую улыбку.
— Чего ты молчишь! Ну понравился он мне! Ну в что?! Разве у меня сердце каменное!
Катя замолчала, отвернулась, наверное обиделась.
…Отдохнуть в Кисловодске мне не удалось. На другой день после приезда у меня вдруг поднялась температура. Сивков и Катя отвезли меня в Ессентуки в армейский госпиталь. Высокая температура держалась десять дней. Катя приезжала ко мне ежедневно, но ее не пускали в палату: у меня подозревали дифтерию.
На мое счастье, в госпитале лечилась инженер одной из эскадрилий нашего полка Татьяна Алексеева. Она добилась разрешения от главного врача дежурить возле меня. И делала это весьма добросовестно. Когда бы я ни открыла глаза, Таня находилась рядом. Есть я ничего не могла, лишь с огромным трудом глотала жидкий шоколад с молоком, которым она с ложечки поила меня. Я похудела и буквально задыхалась. Врачи были не в состоянии поставить диагноз и только беспомощно разводили руками. Одни утверждали, что у меня дифтерия, другие отрицали, но определить болезнь не могли.
Случайно я услышала разговор Тани Алексеевой с медсестрой. Из него поняла, что врачи опасались за мою жизнь. Я до такой степени измучилась, что даже на это реагировала спокойно. Только обидно и горько было умирать, лежа на больничной койке. В бою еще куда ни шло, там мы привыкли смотреть смерти в глаза. Но расстаться с жизнью так нелепо…
С трудом нацарапала на клочке бумаги просьбу известить отца о моем положении. Таня рассердилась, махнула рукой и быстро вышла из палаты. А вечером она привела незнакомого высокого, с черными как смоль волосами человека.
— Вирабов, — тихо сообщила мне Таня, пока он мыл руки под краном, — опытный отоларинголог, кандидат медицинских наук.
Титул Вирабова ничего мне не говорил, заинтриговало только длинное и непонятное слово «отоларинголог». Обладатель же этого титула, осмотрев мое горло, сердито пробурчал:
— Двусторонняя фолликулярная ангина в тяжелой форме…
И тут же добавил что-то еще, чего я не расслышала. По всей вероятности, далеко не лестное в адрес своих коллег, так как стоявший рядом госпитальный доктор густо покраснел. Вирабов раскрыл мне рот, просунул в него лопаточку, надавил где-то, мне показалось, у самого мозжечка, что-то щелкнуло, и дышать сразу стало легче.
— Все, гвардеец, — произнес мой спаситель. — Теперь дело за калориями. Медицина вам больше не нужна.
