Алексей Шорохов
Небо плачет
Они не виделись тысячу лет. Может быть, немногим меньше. И вот теперь он стоял на перроне, блестевшем, как стальная палуба сторожевого корабля в далеком северном море. Шел дождь, до рассвета было еще далеко, в пустом зале ожидания глухой степной станции, на которой он встречал ее, никого не было. Из-за раннего часа и сама станция была заперта, а ее темные окна только усиливали неприютность окружавшего мира.
Он чувствовал, как сам начинает проникаться этой неприютностью, будто и его настигла безмерная печаль бескрайних родных пространств, вымокших, иззябших, избывающих поутру собственную непонятость капельками тумана на станционных скамейках, на цистернах и стальных контейнерах задержанного почему-то товарняка, на брошенной, старенькой сельхозтехнике, ржавеющей неподалеку.
Точно вовсе и не он всего полчаса назад бодро стрелял во все стороны маломощным "жучком", когда пробирался этими же полями к станции, аппетитно чавкая жирной черноземной грязью и время от времени оскальзываясь на редких суглинках.
А ведь не мальчишка! Чего ждал он от этой встречи? Что гнало ее сейчас из столицы сюда - в глушь и роскошь полевой России? Примерещившаяся в одиноких снах старость? Воспоминания о былой близости? Необходимость что-то решать в своей жизни?
Она была всегда слишком рациональной, взвешенной, что ли, и вдруг телеграмма: "Еду". Не поинтересовавшись, что он, как, ждет ли ее вообще через столько лет.
* * *
Поезд был, естественно, проходящий. В этой глуши, куда он упрямо потащился сразу после института (хотя его и отговаривали, оставляли в аспирантуре, намекали на перспективы), все поезда были проходящими. А останавливался вообще только один - им она и ехала.
Поезд прибывал на станцию рано утром, еще до рассвета, и она боялась проспать. Проводница, уже несколько раз проходя мимо нее, заверила: "Да не бойтесь вы, не проедете!" - и все равно по временам чувствовала тревожный взгляд, высматривавший ее из мягкого мрака белевших простынями плацкартов, после чего обычно неплотно хлопала дверь тамбура и по вагону начинало тянуть сладковатым дымком дорогих сигарет.
"И чего ей не спится, сегодня никто, на удивление, и не храпит, спи себе". Проводница зевнула и посмотрела на расписание, потом в окно. Ей захотелось просто, по-бабьи разговориться с пассажиркой, повздыхать, покивать головой, мол, да, все они одним миром мазаны: либо пьют, либо по бабам шастают. Или о детях, да и мало ли о чем еще. Она даже уже поднялась, но потом вспомнила о дорогом маникюре спутницы, о сапожках, на которые самой ей полгода работать, да и то неизвестно, хватит ли, и передумала....
За окном шел дождь. Иногда он усиливался, и тогда изогнутые, черные потоки стекали по стеклу вниз. Там, в полях, было черно и дико, будто уже и не на земле. И хоть бы один огонек! Но освещенные станции и полустанки попадались редко и тут же размывались дрожащей, безмерной, глянцевитой заоконной мглой. Ей становилось все страшнее: куда она ехала, что забыла в этой довременной, перекатывающей темные валы беспамятства степной стороне?
Она вообще в последнее время не узнавала себя - стала нервной, много курила, сменила за полгода несколько работ, мужиков. Потом вспомнила его, их юность, ласковое южное море, доверчивую близость и чистоту молодости, огромные и непроницаемые, как театральный занавес, ночи в небольшом приморском городке и звезды, которые, казалось, можно было потрогать рукой, а потом - снежную студенческую Москву, мохнатые снежинки на ресницах, которые он, счастливый, сцеловывал с ее блестевших глаз.
Что он напридумал, что наговорила она ему, вообще - что случилось у них тогда? Ведь они были, пожалуй, самой красивой парой в институте - вам бы, говорили, на подиум. Туда она после института и пошла. Одна. А он похоронил себя здесь, в этой глуши, где на нее смотрели бы как на привидение из телевизора, и она уже начинала это чувствовать.
"Боже, зачем я все это! К чему... Ну, разменяла четвертый десяток, ну и что - мужики липнут еще хлеще; имя себе сделала, работу могу выбирать и не бояться, что больше не предложат.... Хотя скоро могут уже и не предложить... Плевать, уйду в другой бизнес......
А вот он - какой он сейчас? Сильно ли изменился? Верно, заматерел, раздался, а может, наоборот,... опустился, пьет? Здесь, говорят, все пьют. Да и как здесь не запьешь!"
Она с тоской посмотрела в окно. Что-то жидко-лимонное начинало подрагивать на востоке, добавляя прозрачности в блестящую черноту степи. Мало-помалу степь стала отделяться от купола ночи. Серело. Проводница вышла из своего купе и, увидев тревожно заблестевшие глаза пассажирки, кивнула головой. Подъезжали.
* * *