Разговор вновь забуксовал… Ленор, как ни был ошарашен, сообразил: откровения на эту тему грозят куда более серьезными последствиями. Такими, что два сломанных пальца за счастье покажутся… Сообразил и попробовал сначала сыграть в молчанку, потом понес какую-то пургу о деловом знакомстве, возникшем на почве торговли ворованными консервами…
Зарев воспользовался проверенным инструментом, вилкой. Хорошая штука – случайно не убьет, но словоохотливости еще как способствует. Пришлось, конечно, повозиться, чтобы сдвинуть беседу с мертвой точки. Зато потом Левор пел соловьем, не останавливаясь, ему хотелось говорить еще и еще, говорить долго… Говорить и жить.
Зарев оборвал излияния на полуслове. Вместе с жизнью. Оборвал все той же вилкой, глубоко воткнув ее в глаз Левора. Четыре слегка изогнутых зубца прокололи глазное яблоко, скользнули по клиновидной кости и проломили кость решетчатую – и ушли глубоко в мозг, попутно разорвав глазную артерию и зрительный нерв.
Мертвец, не понимающий, что уже мертв, забился с неожиданной силой, чуть не скинув с себя Зарева, – тот не ждал такой прыти от изнеженного обитателя Умзалы, но все же удержался, навалился сверху, притискивая к измятой и окровавленной простыне, не позволяя ни крикнуть, ни зашуметь иным способом.
Два тела сплелись на диванчике, словно два любовника-извращенца. Какой-нибудь высоколобый деятель наук, окажись вдруг такой рядом, мог бы набросать при виде этой парочки тезисы мудреной статьи для «Императорского вестника психологии и психопатологии» – о том, что именно символизирует вилка, а что – глазница при имитации полового акта груманчанином, находящимся на пороге половой зрелости…
Но многомудрого деятеля поблизости не случилось, а сам Зарев о существовании науки психопатологии не подозревал. Он просто дождался, когда конвульсии завершатся, и слез с затихшего тела. Вилка осталась, где была.
Зарев чувствовал необычайный душевный подъем – полученная информация позволяла провести невиданную, небывалую для Красногальского подполья акцию: захватить – без шума и жертв – не кого-нибудь, а жандармского поручика! Это вам не бывшую комсомолку в сквере вздернуть, жандармский поручик у имперцев к армейскому подполковнику приравнивается, или к комбату, если мерить в званиях Союза…
«Захват вражеского обер-офицера», – вот какими словами это прописано в статусе ордена Красного Знамени… Или Красной Звезды? Неважно, орден есть орден…
Зарев был передовиком соцсоревнования и не жалел ни себя, ни бригаду ради короткого удовольствия подняться под аплодисменты на сцену и получить очередной вымпел…
Но в сравнении с орденом любой вымпел – всего лишь треугольная красная тряпочка. А орден в монацитовой грумантской шахте светит далеко не каждому: только лучшим из лучших и лишь в конце недолгой трудовой биографии… Или чуть раньше, но посмертно, – если повезет и погибнешь при аварии, спасая товарищей.
Он чувствовал себя, как альпинист, наконец-то вскарабкавшийся на заветную вершину. Перспективы казались необозримыми, тело легким и способным к полету.
На мертвеца с глубоко ушедшей в глазницу вилкой Зарев внимания не обращал, почти забыв про него… Он был уверен, что все его возбуждение и воодушевление вызвано исключительно перспективой захватить жандарма и получить заслуженную награду. Чем же еще?
На самом деле Зарев Дорохов стоял, фигурально выражаясь, не на вершине горы, но возле самой грани между юношей и мужчиной – у груманчан эта грань не размытая, но четкая и резкая, как шрам от бритвы.
И только что он сделал еще один крохотный шажок.
В кают-компанию прожектора не потащили. Обошлись тремя десантными фонарями, стоявшими на столе и направлявшими лучи света вверх, на люстру – малая часть светового потока отражалось от хрустальных подвесок и возвращалось вниз. В результате пришлось сидеть в полумраке – драгоценный коньяк мимо бокала не нальешь, но за нюансами мимики собеседника следить трудно…
– Чем я здесь, на «Комсомолке», занимался? – переспросил по своему обыкновению Долинский.
Металлическая часть его черепа поблескивала в отраженном свете, красный зрачок светился теперь гораздо ярче, – словно полусонный вампир окончательно проснулся и вышел на охоту. Он-то видел все в мельчайших деталях, обычное человеческое зрение значительно уступало камере, заменявшей Долинскому глаз, – и чувствительностью, и спектром воспринимаемых волн.
– Подробно объяснять нет времени, – сам себе ответил экс-капитан «Цесаревны». – А если в двух словах… Я здесь пытался сыграть роль Господа Бога.
– Ну и как? Получилось? – ехидно спросил фон Корф. – На каком из дней творения застряли?
Коньяк с Владиславы полувековой выдержки барону нравился. Речи Долинского не очень.
– На сотворение мира я не замахивался, меня пока устраивает и ныне существующий… Я пытался создать человека.
– Нынешний так уж плох? – продолжал ехидствовать барон.
