Небо цвета стали полностью

Да, выбить. Трофейный скот замедлял бы Бронированную Змею. Десять тысяч голов пойдут под нож, а стаи стервятников станут возносить благодарственные молитвы небу. Сар’вейро Белый командовал Волной, которая должна была стать арьергардом каравана, и уже с самого начала выпало ему скверное задание.

Молодой гонец выпрямился снова и, все так же избегая глядеть на кузнеца, потрусил обратно.

Все уже знали. Весть, что эн’лейд потерял младшую дочку, разнеслась по лагерю, от фургона к фургону, словно пожар. Ав’анахо, язык жестов, позволяет слухам кружить с устрашающей скоростью.

Тысячи Фургонщиков в эту ночь потеряли своих сынов, отцов и братьев, но в истории маленькой девочки, которая, бегая под градом стрел, доставляла припасы в опаснейшие из мест, было нечто, что с каждым мгновением обрастало легендой. Верданно всегда любили такие рассказы, а анахо’ла только того и ждал.

Однако рядом с Анд’эверсом все вели себя с тем полным смертельной серьезности признанием, которое обвисает на плечах человека, словно пропитанный кровью плащ.

Раздался звук рогов, объявляющих, что середина лагеря готова в путь. Пять тысяч фургонов, в том числе и тысяча боевых, встали в гигантский прямоугольник длиной в милю, а шириной в четверть. Самая большая Бронированная Змея в истории мира должна была вскоре отправиться в дорогу.

– Как далеко хочешь за сегодня дойти?

– До Калеро.

– Двадцать миль? Не далеко ли для первого дня? С детишками, которые никогда не ездили в настоящем караване?

– Это их караван, и им нужно научиться. А завтра сделаем двадцать пять и остановимся под Санавами. Я хочу въехать в холмы при свете, поскольку не желаю пробиваться сквозь них ночью с кочевниками на загривке, а послезавтра утром, самое позднее около полудня, оказаться над рекою. За Лассой будет полегче.

За Лассой. Семьдесят миль отсюда. В эту пору года она разливалась от таящих в горах снегов и напоминала большую серо-коричневую змею, лениво ползущую по возвышенности. Не было способа ее миновать, а ближайший брод, достаточно широкий, чтобы лагерь Нев’харр не завяз на нем на месяц, находился ровно посредине холмов Санавы.

И все полагали, что именно там воды Лассы сделаются красными. Потому что уж за пару-то дней кочевники успеют собраться.

– Что-то еще? – Кузнец внезапно развернулся и заглянул Эмн’клевесу в глаза. – Ты пришел по конкретному делу или всего лишь желая увидеть старого дурака, который не сумел присмотреть за собственной семьей?

Этот голос. Проржавевшее железо и выгоревшие угли. Ничего странного, что все ходят на цыпочках. Боутану вернул взгляд:

– Ты ошибался.

– Что?

– Насчет колесниц. Они справились и вернулись.

Кулаки затрещали.

– Она – не Волна колесниц… а я должен был…

– Нет! – оборвал Эмн’клевес кузнеца: коротко, резко, как вот уже годы никто не рисковал говорить с Анд’эверсом. – Не начинай плакать! Эн’лейд не имеет права это делать. Возможно, тебе придется во время марша оставить кого-то на верную смерть или послать Волну в самоубийственную атаку. Это твой груз и твоя роль. Ты должен иметь каменное сердце, или же я созову Совет Лагеря и отберу у тебя командование. Те, что остались, не должны цепляться за твои колеса.

Кузнец сделал шаг в его сторону, склонился, завис над ним, словно падающая гора.

– Я не просил об этой чести, – процедил он медленно, акцентируя каждое слово.

– Я знаю. Я был среди тех, кто наложил на твою шею хомут. Но помнишь ли, отчего ты его принял?

Лицо Анд’эверса потемнело:

– Потому что не было никого другого…

– Да. Никого с твоим опытом. А твои дети поехали бы все равно. Ты бы их не удержал. Мои тоже вырвались на дорогу, все шестеро. Я оставил в империи восемь шорных мастерских, двенадцать магазинов и контракт на десять тысяч оргов на доставку седел Восьмому кавалерийскому полку. – Он вдруг улыбнулся с внезапной иронией. – Я мог бы заработать те десять тысяч, но ради кого? Ради глупого старика, сидящего подле фургона и спивающегося насмерть, которого я бы увидал лет через десять в зеркале? А кроме того…

Он поколебался, присел и вложил руки в переплетенья трав.

– Ты чувствуешь? – Он сунул под нос кузнецу измазанные черным пальцы. – Она взывает к моим костям. Едва лишь я встал по эту сторону гор… Я не вернусь к магазинам и контрактам с армией. Это моя земля.

– Они, – Анд’эверс медленно выпрямился и кивнул на восток, – говорят другое.

– Тогда пойдем и объясним им их ошибку.

Плен воняет.

Не страхом, потому что у страха есть свои границы и в какой-то момент он превращается в мрачный ступор, в котором человек не чувствует очередных пинков и ударов, а при виде обнаженного клинка только открывает горло, дожидаясь удара.

Не воняет также и кровью и – что скорее унизительно, чем отвратительно, – мочою. Она провела половину ночи и бо́льшую часть утра перекинутая, словно какая-то сума, через конскую спину, лицом вниз, с ногами, мотающимися в воздухе, и с лукой седла, втыкающейся в мочевой пузырь. И в конце она не выдержала. Пусть и слегка, но все же.