К цели, как и положено фотографу, подошли на высоте трех тысяч метров. Незавидная доля фотографа! Весь зенитный огонь - его! И все бомбы, что сыплются сверху- тоже его! И тут не отвернешься от прожектора или от мчащейся прямо на тебя неведомой тени, не спикируешь, уходя от огня, и не сделаешь никакого маневра. Тут уж, ослепленный и оглушенный, пригнись к приборной доске, замри и так сиди, выдерживая точно курс, пока штурман не сбросит часть бомб, и с ними, через интервалы, фотабы. И это еще не все: первый сброшенный фотаб взорвется лишь через 25 секунд, вслед за ним второй через такой же интервал, и третий. А ты сиди, не шелохнувшись, в лучах прожекторов, в кипении огни и жди, когда наконец вспыхнут фотабы и сработает затвор аппарата. Только тогда, лишь только тогда ты свободен и можешь пикировать и уходить… если тебя еще не подбили.
Обойдя цель с запада, Алексеев взял боевой курс и ринулся в ад, прямо в лапы прожекторов. Воздух ревел от зенитных снарядов, и гул их разрывов был слышен даже сквозь рокот моторов. И в этом реве совсем по-будничному прозвучали слова штурмана Артемова:
- Толя! Чуть-чуть правее…
Простые слава, теплые, родные. Здесь, в кипении огня, в разгуле смерти, весь экипаж-побратимы.
Алексеев поправил курс и замер. Это очень важно, вести сейчас машину точно. Штурман, приткнувшись к прицелу, ждет, когда в его перекрестье появится цель. И если самолет будет качаться, то может случиться что привезут они домой (ценой таких усилий!) снимки неба или горизонта. Нет уж, если рисковать, то с толком!
Но сегодня что-то плохо получалось. Сразу же попав в прожектора, они привлекли на себя ураганный прицельный огонь. Взрывные волны били по крыльям, по хвосту, по фюзеляжу, и машину мотало из стороны в сторону. Наконец, после долгого-долгого молчания, штурман оказал:
- Бросаю!
Алексеев замер, затаил дыхание. Бомбы оторвались, вслед за ними фотабы - один за другим…
Снаряды рвутся, рвутся. Как долго не взрывается фотаб! Двадцать пять секунд! Очень, очень долго…
Яркий всплеск света отозвался радостью в сердце: «Взорвался!» Есть один снимок! Вслед за ним второй. Хорошо! Отлично! Дело идет к концу. А что же третий? Третий что же?! Почему не взрывается третий?!
А перед самым носом: пах! пах! пах!-несколько взрывов подряд.
- Толя! Толя! Третий фотаб не взорвался! Ухо-ди-и-и! - Это штурман.
- Саша, не бойся, не попадут!…
И в это время странный звук, будто кто карандашом проткнул бумагу: ширк! ширк! ширк! - и в правом крыле появились три зияющие пробоины, а по левому змеевидным шнуром пробежала отменная полоса. В голове мелькнуло: «Конец! Отжила машина!… Надо хоть Сиваш перетянуть…»
Полный газ моторам, штурвал от себя. Уйти! Уйти подальше, пока машина управляема!…
Крыло горит. Все больше, больше. Пытаясь сорвать пламя, Алексеев вложил машину в правое скольжение. Нет, не помотает! Видимо, бензин разлился по крылу… Вот уже горит элерон, через несколько секунд машина потеряет управляемость или взорвется. Надо покидать самолет…
- Приготовиться прыгать с парашютами!…
А зенитки бьют, бьют. Мелькнула досада: «Увидели! Ликуют…» Самолет заваливает влево. От элерона остался кусочек.
- Прыгайте! Прыгайте!… Мишка, пошел!-это радисту.
Ломавский в ответ:
- Товарищ командир, как быть - Вайнер без сознания.
Алексеев тотчас же нашелся:
- Раскрой ему парашют и вытолкни в люк!…
- Есть!… Раскрыл… Бросил! Толя, я пошел, прощай!…
- Прощай, Миша!…
Взгляд в переднюю кабину. Штурман на месте: сидит, ждет особой команды, а может быть, боится: он никогда не прыгал.
Машина еле-еле держится.
- Саша! Прыгай! Прыгай, Саша! Артемов кинулся к люку. Открыл и замер.
- Прыгай, Саша!
- Толя, прощай!…- и нырнул в люк.
В тот же момент резко остановился мотор. Машину мотнуло, положило на спину. И вот она со страшным воем мчится к земле, вращаясь вокруг своей оси. Тошнотворно замелькали прожектора, Алексеева центробежной силой придавило к креслу. Едва-едва хватило сил поднять пудовую руку и открыть фонарь, а подняться - не смог.
Машина падала устойчиво, и надежды на то, что спадет перегрузка, не было. Короткий взгляд на приборную доску: скорость 550, высота 800…
Что же - так и погибать?!
Стиснув зубы, набрался сил и, упершись ногами в приборную доску, с великим трудом приподнялся с кресла. И едва голова показалась из кабины, сразу стало легче: густой, как патока, воздух, сорвав шлемофон, подхватил за плечи и выволок наружу.
Падения Алексеев не почувствовал. Было ощущение, будто он лег на перину. Отсчитал до трех и выдернул кольцо. Через несколько секунд сильный хлопок, удар - раскрылся парашют, и чем-то красным озарило. Закинул голову - парашют! Горит!… Или, может, показалось. Екнуло сердце-последняя надежда!… В тот же момент удар по ногам. Земля! Покатился кубарем, вскочил. Перед глазами все кружится: лучи прожекторов, пламя, пламя, и что-то трещит. С трудом дошло - горит самолет на земле, взрываются патроны…
