Опускается ночь. Загораются звезды. А моторы гудят, гудят, гудят. Самолет летит среди ночи. Курс - на запад. На логово фашистского зверя.
Штурман, капитан Овечкин, завозился в своей кабине, сказал хриплым голосом:
- Сильный (Встречный ветер. Наша путевая скорость- двести тридцать километров в час.
Сказал и умолк.
Медленно, едва заметно ползет по циферблату часов минутная стрелка. Ползет самолет навстречу сильному ветру. Три и восемь десятых километра в минуту. А до цели 1300 километров - около шести часов полета, а всего - туда и обратно - двенадцать.
Мелькает опасение: «Не хватит горючего». Мелькает и гаснет. «Черт с ним, с горючим! - Криво улыбается про себя:-Не хватит - крови добавим. Ишь - расхвастался…»
Мерцают приборы. Колеблется стрелка вариометра. Чуть шевельнулся, а она уже клюет, показывает на снижение. Чуть зазевался, а курс уже не тот! Ах, черт, чтобы вас разорвало пополам-!
И часы, что они - стоят, что ли?! Как утомительно медленно движется время.
Моторы гудят, гудят. Слипаются глаза. Во всем теле какая-то вялость. Сколько прошло времени? Наверное, скоро цель?
Топалев нагибается к приборной доске. Они в полете всего третий час. Так мало! $*
Кончилось действие «колы». Письмо. Где письмо?! Ах, здесь вот, в кармане. Достает треугольник конверта, рвет его в клочья: «К черту! К черту вас, баб! - открывает форточку, бросает за борт.- Обойдусь…»
Самолет набирает высоту. В наушниках щелчок и голос штурмана:
- Командир, курс!
Топалев смотрит на компас.
- А-а, ч-черт, куда тебя повело!
Выправляет, но ненадолго, компас снова ползет в сторону. Сердито толкает ногой педаль. Самолет рывком заносит хвост. В ответ встревоженно гавкают моторы. Тошно все. Тошно!
Мерцают звезды. Мерцают приборы. Внизу - темно. Высота - четыре тысячи семьсот метров. Трудно дышать. Привычным движением нащупывает рукой кислородную маску. Надевает. Долго возится с резинками. Уж очень больно давят на раковины ушей.
Облегчения от маски не наступает. Глупо. Очень глупо все-таки сделал он, что принял такую дозу «колы». Личные переживания? У воина их быть не должно! Воин -это надежда страны, рычаг победы. Он должен быть душевно спокойным, выносливым, крепким. Крепче, гораздо крепче, чем враг. Но там, в тылу… не понимают, что ли?
- Командир - курс! Топалев стискивает зубы.
- А, ч-черт…
Рывок ногой. Гавкают моторы. Картушка компаса нехотя занимает нужное положение.
Высота - пять тысяч шестьсот. Справа видны метелки прожекторов. В черном небе густо вспыхивают бурые звездочки разрывов зенитных снарядов. Рвутся бомбы.
Топалев оживляется. Наконец-то - цель! Подправляет ногой.
- Командир, курс! Топалев взрывается:
- Да что ты, ослеп, что ли? Не видишь - впереди справа!
- Это Кенигсберг, - спокойно отвечает Овечкин.- 3апасная цель.
Топалев приникает в фонарю:
- Не может быть!…
- Нет, командир, так. До Берлина еще около трех, часов. Курс.
У Топалева никнут плечи. Словно кто прибавил. Около трех часов… Это невозможно.
Гудят моторы. Мерцают звезды. Кенигсберг медленно-медленно проплывает в стороне и остается позади. Высота - шесть тысяч сто. Стынут ноги, стынут пальцы рук. Какая-то слабость в теле. Какой-то розовый свет в глазах. Отчего бы это? От «колы»? И вдруг яркая вспышка и… тьма.
Штурман в обороте
- Командир, курс! -сказал штурман.
Молчание.
Прозрачный нос штурманской кабины чертит своими переплетами иллюминаторов ночное небо. Звездный хоровод ползет направо вниз. Все быстрее, быстрее.
Что это? Неприятная легкость в теле. Овечкин хватается руками за кресло:
- Командир! Командир! Молчание.
Легкость нарастает. Ноги сами отрываются от пола. Моторы работают взахлеб.
- Командир!!
- Товарищ капитан, мы падаем! Что с командиром?
Это кричит радист.
Если бы знать, что с командиром!…
Штурман, держась за кресло, поворачивается назад. Темно, ничего не видно. Только носки унтов да педали.
Моторы рявкают сердито. Толчок! Звезды дружно вскинулись вверх. Овечкина оторвало от кресла, придавило к борту. Моторы завыли на высокой ноте.
- Падаем! Падаем!
- Не ори, - сказал штурман и, преодолевая тяжесть, пополз на коленях к противоположному борту кабины.
Душераздирающий вой моторов, тошнотворное вращение звезд. За голову что-то потянуло. Нащупал рукой: гибкий шланг кислородной маски. Сорвал маску, бросил. Ручка! Где ручка управления? Ага, вот она, прижатая зажимами к борту. Выдернул. Стал щупать пальцами холодный пол кабины.
Звезды крутятся, крутятся. Воют моторы. В лицо дуют упругие воздушные струи. Пальцы нащупали выемку-гнездо. Теперь нужно ставить ручку. Машину мотает. Никак не попасть. Ага, наконец-то! Ручка торчит в полу кабины. Теперь -педали. Сдвинул защелку. Педали пружинисто встали над полом. Теперь нужно сесть в кресло и попытаться вывести машину из штопора. Как это делается, он не знал. Он умел лишь кое-как водить самолет по горизонту. Топалев иногда давал ему управление, а сам откидывался на бронеспинку сиденья и отдыхал.
