Карташов ответил не сразу, видимо, взвешивая "за" и "против". Потом с досадой в голосе:
— Ладно. Ведь говорил же, черт возьми, сначала надо сделать этот сотый вылет, а потом звонить. Чуешь, как пахнет бензином? Бросай, будем возвращаться.
— Есть бросать!
Удушающе острый, тошнотворный запах бензина означал опасность. Самолет был подобен пороховой бочке, готовой взорваться от малейшей искры. Нет, конечно, лететь на цель нельзя. Соломатин понимал это. И вместе с тем… Полк ждет их возвращения, чтобы отметить сотый боевой. А боевого нет. Не вышел…
"Сбросить бомбы и записать, что по цели". Эта лукавая мысль сразу нашла себе оправдание. Вспомнился тот несправедливо не засчитанный вылет. "А, баш на баш!.."
— Штурман, курс!
Весь во власти захватившей его мысли, Соломатин почти машинально сказал:
— Восемьдесят семь.
Пожары, лучи прожекторов качнулись, вздыбились и стали опрокидываться вправо. Тяжелый корабль, снижаясь, лег на обратный курс.
Да, да, он так и сделает. Но как убедить командира?
— Открываю бомболюки!
В кабине потянуло сквозняком. Стало легче дышать, и в проясненной голове вдруг отчетливо возникла другая мысль: "Сигналы! Сигналы с земли!" Как он мог забыть о них?
Соломатин кинулся к прицелу. Огонек… Где огонек? Случай сам идет ему навстречу. Но огонька не было. Под самолетом — заснеженное, рассеченное дорогой поле, багровое и мрачное от пылающих вдали пожаров. Но поле скоро кончилось. Серая ниточка шоссе нырнула в лес. Ясно — шоссе вело туда, к санаторию Светлые Роднички. Но огонька не было.
Штурман впился глазами в чернеющий внизу лесной массив. До сих пор он не успел сказать командиру об этих странных сигналах с земли, а теперь уже поздно. Командир осторожен, начнутся расспросы, сомнения, а тем временем цель пройдет и бомбы придется бросать куда попало. "Возьму целиком на себя!" решил Соломатин и, установив бомбосбрасыватель на отметку "залп", положил палец на кнопку. Одно легкое нажатие — и пять тонн бомб разом оторвутся от замков.
— Ну, чего не бросаешь? — нетерпеливо спросил Карташов.
— Что? — притворился Соломатин. — Повтори, не расслышал.
— Почему не бросаешь, говорю? — рявкнуло в наушниках. — Ведь на трех идем.
— А-а! Сейчас… Сейчас.
Огонек появился внезапно. Чуть впереди, по курсу. И на этот раз его увидел радист. Увидел, закричал взволнованно:
— Товарищ командир, товарищ командир! Смотрите — сигнал с земли! Передают морзянкой.
— Вижу, но не разберу, — спокойно ответил Карташов. — А что передают?
Огонек сыпал дробью сигналов. Четкие и раздельные до этого, теперь они почти сливались в необъяснимой спешке.
— Передают… — Радист замолчал на мгновение. — Умо… Умо-ляю… Огонь на меня! Огонь на меня! Здесь полно фашистов…
"И он еще умоляет!"
Штурман, словно обжегшись, отдернул руку от кнопки. Он представил себе: на крыше здания, прижавшись к трубе, сидит человек — советский. Патриот. Герой. И просит… смерти. И жизнь его сейчас — вот в этой кнопке, в этой руке… под этим пальцем! Это было немыслимо — заведомо зная, убить своего. Да еще такого человека! Вот так — нажатием кнопки…
Но огонек, подползая к прицелу, просил, просил мигая: "Умоляю! Умол…" и замолк. Не стало огонька. Тихо. Темно.
Что-то тошнотворное подкатилось к горлу Соломатина, наверное, от запаха бензина, он рывком положил руку на бомбосбрасыватель и, зажмурившись, нажал на кнопку.
Самолет вздрогнул. К запаху бензина примешался запах пироксилина от сработавших замков бомбодержателей.
— Ты что? Ты что?! — закричал Карташов, срывая голос. — Спятил?! Зачем бомбил, кто позволил? А может, это провокация? Может, ты сейчас по штабу партизан!
Полыхнуло небо. Клочкастые облака на несколько мгновений окрасились в бордово-грязный цвет и стали медленно угасать, как угасает в кузнице раскаленный металл. На земле, разбрызгивая искры, лениво занимался пожар.
"Вот и все, — подумал штурман, обессиленно откидываясь на спинку сиденья. — И все!.." А вслух сказал:
— Не ругайся, командир, так надо.
Карташов замолчал.
Весь разбитый и опустошенный, с тяжестью на душе, Соломатина некоторое время сидел неподвижно, приходя в себя. В висках стучало. От незакрытых бомболюков несло сквозняком. Бессознательным движением он расстегнул шлемофон и подставил лицо холодным струям воздуха. Почти так же бессознательно, привычным движением достал планшет, положил на штурманский столик и включил освещение. Прямоугольное светлое пятно скупо легло на листок боевого донесения. Штурман взял карандаш и твердым почерком записал: "25октября… в 22 часа 02 минуты бомбы сброшены по цели…"
Закончив эту формальность, Соломатин выключил освещение.
— Товарищ командир!
— Ну, что тебе?
— Докладываю. Бомбы сброшены по цели. Боевое задание по уничтожению живой силы противника выполнено…
