Две такие штуки, обтянутые ободьями из мягкого железа, и подвешивались под брюхо. Предварительно оружейники делали надрез на ободьях. Сброшенная с высоты, бомба тотчас же распрямляла хвостовые лопасти-винты и начинала вращаться все быстрее и быстрее. Уложенные внутри бомбочки, приобретая большую центробежную силу, начинали давить изнутри на оболочку бомбы. С жутким воем и фырканьем летел к земле грозный снаряд, и наконец - п-пафф! - не выдержав давления, лопались надрезанные ободья, оболочка распадалась, и освобожденный смертоносный груз, визжа, разлетался по громадной площади.
И хотя к "РАБам" подвешивали в люки только шесть соток, летчики не любили их возить. Большое лобовое сопротивление давало себя знать. Самолет становился вялым, трудно взлетал и плохо набирал высоту.
Слава Топалев возил все.
- "РАБы"? Пожалуйста, - соглашался он. - Только слушайте, какое это имеет значение, сколько бомб вы подвесите в люки - шесть или все десять?
- По Малинину - Буренину десять соток тяжелее шести! - возражал ему инженер по вооружению. Слава ухмылялся:
- Между прочим, по Малинину - Буренину, если вместо лишнего бензина, который я вожу до цели и обратно, подвесить бомбы, то это будет нисколько не больше. Ферщтеен?
- Ферштеен, - смутился инженер. - Но ведь без командира полка я не имею права...
- Ну конечно... - Слава пошел искать командира.
Командир был в своей маленькой каморке. Он сидел на койке, покрытой солдатским одеялом, и пришивал к гимнастерке пуговицу.
- Садись, - сказал командир, пододвигая табуретку. - Что у тебя?
- Да вот, - замялся Топалев, - кое-какие соображения насчет загрузки.
- Ага, интересно, - буркнул командир, нацеливаясь насадить иголку на нитку. - Что там у тебя, выкладывай.
Слава принялся выкладывать. Командир внимательно слушал, одобрительно кивал головой, потом вдруг решительно отложил гимнастерку, взялся за карандаш и карту, лежащую у изголовья, и принялся записывать на ее обратной стороне размашистые цифры.
- Ну ладно! - воскликнул он. - Обратимся к твоей выкладке. Полет на сегодняшнюю цель займет три часа. Горючего потребуется тысяча двести литров плюс двадцать пять процентов аэронавигационного запаса. Итого полторы тысячи. А мы возим в баках по две-три тысячи литров. Зачем? Для чего?
- На всякий случай, - подковырнул Топалев.
- Вот именно, - согласился командир. - На всякий случай. На какой? Можете сбиться с курса - раз! - И загнул палец.
- Ну уж это исключается, товарищ командир, - обиделся Слава. - Да мой штурманяга... Командир выставил ладонь.
- Ну, это твой. Я говорю в среднем, обо всех. Теперь, баки пробьют - два! - Загнул еще палец. - Штурмана ранят или убьют - три! Фриц прилетит бомбить наш аэродром - четыре. Ну и все прочее - пять! Запас нужен? Нужен. Вот.
- Двадцать пять процентов по инструкции, - сказал Слава.
Командир фыркнул, бросил на подушку карандаш. Он чувствовал, что его доказательства неубедительны даже для него самого.
- Ну, ладно что ты хочешь?
- Я хочу получить разрешение варьировать бомбовую загрузку с горючим. Меньше горючего - больше бомб, и только! И вообще: мы воюем? Воюем. Так зачем же возить бензин вместо бомб?
В дверь постучали.
- Можно?
Вошел комиссар полка Морозов. Пожилой, худощавый, с добрым прищуром глаз. Топалев вскочил.
- Сидите, сидите. Я не помешал?
- Нет, - ответил командир. - Даже наоборот. Вы нужны для преодоления инструкции. Комиссар решил вопрос просто:
- Мы не имеем права приказывать, но если летчики просят, так отчего же не разрешить? Тем более асам. Ведь полетный вес самолета не будет повышаться? Нет. Чего же здесь страшного? Ладно, поговорю с начальством.
И Топалев получил разрешение варьировать. К десяти неизменным соткам в бомболюках он добавлял тяжелые бомбы наружной подвески. Сначала взял две по двести пятьдесят, получилось тысяча пятьсот. В другой раз две по пятьсот, получилось две тонны, а затем подвесил три пятисотки. Две с половиной тонны вместо обычных тысячи трехсот килограммов. Почти двойная загрузка! Это было внушительно. Три громадных черных чушки висели под фюзеляжем. Настороженные, грозные. Привычные сотки рядом с ними казались убогими и смешными. Летчики, приходившие смотреть на топалевский самолет, стыдливо отводили глаза.
И за Топалевым потянулись другие. Но командир полка был осторожен. На две с половиной тонны он давал разрешение только летчикам, в технике пилотирования которых не сомневался. Так в полку определялась категория асов. Разрешили человеку взять эту загрузку - значит, он мастер летного дела. Значит, он уже "два", как говорил про таких Топалев. Значит, он воюет за двоих. Борисов два, Балалов - два, Назаров - два...
Как-то об этом стало известно конструктору Ильюшину.
- Две с половиной тонны с полевого аэродрома?! - воскликнул он. - Этого не может быть, это невероятно. Вы что-то путаете. Такую загрузку этот самолет возьмет только с бетонной полосы испытательного аэродрома. С трамплина. Мы проверяли. Так и не поверил.
Жабры налима
Взлетная полоса! Сколько о ней было связано тогда у меня ложных представлений!
