Помимо физических показателей мы улавливали и энергетические, например бесплотные связи между людьми, слабые, робкие, едва различимые, но чем-то похожие на ту, что тянулась, плотно опутывая, от меня к Даниэлю, у них не было миллиардов лет, чтобы из волоска образовались прочные канаты, да они бы такого и не выдержали. Но когда я замечала взаимную связь, меня раздирала на части вполне человеческая зависть. Они были способны не просто любить, но и получать любовь в ответ, их бесплотные субстанции сплетались с легкостью, и пусть их связи были хрупкими, непрочными и недолговечными, но они могли надеяться на возможность обратной связи, а вот я нет. И даже если мы выцыганим у вселенной в распоряжение еще один отрезок безвременья, во мне, как и в нем, все останется по-прежнему. Зависть и злость подпитывали силу мощнее любой мотивации, и я 'плавилась' в жажде чужой смерти.
Но неожиданно меня настигло совсем не человеческое воспоминание, вердикт Водной, а скорее даже приговор, прокатился по нашей смертоносной сети. Даниэль не мог уловить его. Несмотря на то, что мы сейчас, будучи единым целым, делили на двоих все эмоции, ощущения и воспоминания, без ограничений, он оставался в блаженном неведении относительно того, что открыла мне Водная о его неизбежной гибели. Может если бы смог прочувствовать вместе со мной близость своей смерти, давно бы остановил все это. Я бессознательно выпустила из памяти картинку о гибели Разного, делясь с Даниэлем горечью, пустотой, доведенной до крайности гулкой вечностью, но он искренне не понимал причин моего ежесекундного сомнения, подталкивая. Наши соединенные сущности на краткий миг вступили в диссонанс, и жизнь человечества замерла в лапах неизбежности, как яркая бабочка-однодневка на острие булавки.
Если вам когда-нибудь будут вешать лапшу на уши, рассказывая о том, что супергерои спасают человечество только из гуманности, из любви к прекрасному, из-за светлых душевных порывав, плюньте и разотрите - все это ложь. Не знаю, как супергерои, но по природе своей последние порождения этой планеты весьма эгоистичны, и пусть их эгоизм иногда выходит за границы собственного и любимого я, все же простирается он не далеко - любимый человек, семья, максимум друзья. Так вот, не тешьте себя мыслью, что меня вдруг накрыло дикое раскаяние, что я вспомнила все лучшее, что сопутствовало вашему присутствию на Земле, что мне захотелось спасти вас из любви к вашей весьма несчастливой, несуразной, и в сущности никчемной цивилизации. Раскройте глаза - мне захотелось спасти Его. Мой эгоизм всегда имел весьма конкретные границы, вмещая только меня и его. Не знаю, и не буду лгать, рассказывая, чему сильней я воспротивилась, нежеланию остаться в одиночестве, пусть даже во благо полноценной и гармоничной цивилизации, или дикому страху потерять его. Я знала, что следующее движение сети откроет не только ворота к возрождению, но и освободит меня от односторонней жестокой связи с ним, но почему-то, получив ключи к свободе и счастью, без боли, бед и страданий: ко всему, чего так жаждала, я испугалась. Я отчетливо поняла, что даже если нейтрализовать привязанность к нему вместе с ним, я не смогу стать прежней, обособленной и независимой, как миллиарды лет назад до нашей судьбоносной встречи, даже излечившись, я не захочу взирать на мир, сняв с себя его зеленые линзы. Слишком много его во мне, слишком много меня умрет вместе с ним, оставив жалкие крохи. Не хочу... Не хочу... Не хочу...
Вот этого четверка не брала в расчет, да и предположить не могла, ну кто же знал, что планета породит таких несуразных и нелепых созданий, и что столько времени в их оболочке пагубно повлияют на меня.
Огромный шар дышал в наших объятиях и колотился бесчисленным количеством сердец, а я, вместо того, чтобы медленно и верно высасывать жизнь, тянула из многолетней памяти бесценные воспоминания: древнее ночное небо, согретое звездами; стремительное металлическое тело Разного, испещренное кислотно-желтой паутиной; поцелуй, подаренный Тео; голос Ирвинга, вибрирующий внутри совершенным музыкальным инструментом; глаза Даниэля, холодные, но притягательные до сладкой боли. Меж знакомых воспоминаний проступили и другие, незнакомые, они принадлежали гораздо более короткому промежутку времени, но, тем не менее, их цена была для меня баснословной. Колдовской пытливый взгляд, брошенный украдкой из-под черных, как смоль, ресниц; переливчатый смех, легкий, завораживающий; колкость фраз; блеск медового водопада волос, ловящих, будто в сети, лучи осеннего солнца и тепло, много тепла, чувственности и женственности, обволакивающей, пьянящей. Я захлебнулась, поняв, что перебираю мысли и воспоминания Даниэля, и выгадала этим для человечества еще пару живительных секунд. Мне не верилось, что все это я, ни единого воспоминания из прошлых жизней, зато букет насыщенных и бурных воспоминаний из настоящей. Там, над другим полушарием, за тысячи километров от меня, его тело помнило мой запах, трепет моего дыхания, жар моих чувств. И не просто помнило, а откликалось.