Служанки снова осмотрели наши кельи, а я не смогла этого предвидеть. На этот раз не было ни вымученных улыбок, ни перешёптываний, или я их просто не заметила, переживая случившееся с Лусией. Накануне я спрятала свою ночную книгу под половицами в чулане, где хранятся чистящие средства, а иногда я прячу её в своей келье или ношу под сердцем, обвязавшись поясом. Книга обрастает страницами, и с каждым днём всё опаснее, труднее найти для неё надёжное местечко. И вот служанки почти застигли меня. Они пялились на меня с явным презрением, потому что никогда ничего такого не находят в моей келье и лишаются удовольствия присутствовать при наказаниях, которые назначает Сестра-Настоятельница. Та же самая служанка, что участвовала в предыдущем обыске моей кельи, теперь уставилась на щель в стене. Она тщательно ощупала её, а потом, тихо рассмеявшись и глядя на меня в упор, вызвала Сестру-Настоятельницу. И та размашистыми гулкими шагами пришла в келью, но без особого интереса взглянула на щель, ударила служанку по беззубому рту и велела ей не тратить время на ерунду. Я ощутила ненависть, с которой служанка посмотрела на меня, хотя я и не видела её, поскольку глядела в пол, опустив голову, как нам и положено в таких случаях.
В моей келье этих бумаг не обнаружили, зато у Марии де лас Соледадес нашли глиняное распятие. Потом мне рассказывали, что она не плакала, когда её поочередно пинали все служанки. Мария де лас Соледадес потеряла дар речи несколько недель назад. Инфекция во рту каким-то чудом излечилась, но деформировала её лицо. Служанки неохотно били её ногами, потому что она не кричала и не стонала; её тело безмолвствовало. Они сломали её распятие и орали, что поклонницы ложного Бога, фальшивого сына и неправедной матери обречены на погибель. Некоторые из нас, нечестивиц, пришли взглянуть на Марию де лас Соледадес, свернувшуюся калачиком на полу своей кельи, и никто не поднял её. Мы все ушли. Но некоторые успели оплевать её. Кроме Лусии, которая погладила Марию по голове, помогла подняться и отвела к кровати.
Это обсуждали на следующий день, после завтрака, во время которого мы все увидели, что из миски Марии де лас Соледадес торчат два усика и что из белой комковатой смеси вылезает тёмно-красный, почти чёрный таракан. Мария де лас Соледадес взглянула на него и продолжила есть, не обращая внимания, хотя эта кукарача пыталась шевелиться, спастись, выбраться из густой белизны. Лурдес, рассмеявшись, прикрыла рот рукой. Лусия взяла миску Марии де лас Соледадес, схватила двумя пальцами кукарачу за ус и швырнула её, полуживую, целясь в Лурдес. Никто не пошевелился, никто ничего не сказал. Все глядели на Лусию с некоторым отвращением и восхищением. А я не знала, что мне делать и как мне быть после того, что произошло с ней среди деревьев. Я всё еще пыталась понять, не было ли всё это сном, обманом.
Позже Лусию наряду с «ведьмой» прозвали еще и «кукарачей».
Мы углубились в темноту, которая окутывала деревья. Лусия взяла меня за руку, и мне показалось, что она знает дорогу, будто ведомая лунным светом.
Мы вошли в чащу, где хоронят ослушниц.
Внезапно мы остановились. Лусия замерла, глядя в какую-то точку. Сперва я подумала, что мы там просто посидим, но потом заметила в воздухе движущийся свет. У меня возникло чувство, словно я в бреду, будто кто-то дал мне выпить воды из ручья безумия. И тут я с трудом поняла, что вижу светлячка. Его золотистое сияние то угасало, то вспыхивало вновь, как крошечное огненное сердце, бьющееся в ночи. От удивления мы открыли рты, но ничего не сказали.
Я молча заплакала, ибо не нашла слов, подходящих для этого священного момента. Да и что можно сказать, когда присутствуешь при чём-то величественном? Уже несколько десятилетий никому не удавалось увидеть светляка. Моя мать рассказывала мне о них, потому что её отец поведал ей о светлячках как о мифе, передаваемом из поколения в поколение. Пестициды уничтожили этих насекомых, передала мне мать слова и своего отца, и своего дедушки. И тем не менее вот он, светлячок, крошечный, но мощный. Я опустилась на колени, и Лусия сделала то же самое. Мы следили за его полётом в ночи, за его сиянием среди чёрных силуэтов деревьев, пока он не исчез. И в этот момент Лусия приложила ладони к моим щекам и поцеловала меня.
А ведь меня никто никогда не целовал; никто никогда так нежно не касался языком моей шеи и губ. Но я не посмела прикоснуться к ней из страха не вынырнуть из бездны, в которую погрузилась, хотя ей были безразличны и моё изумление, и моя покорность, – она была занята тем, чтобы задрать мою тунику и снять её. И сделала это решительно и в то же время нежно.
Она раздела меня под слепящим светом луны, среди деревьев.
Я никогда ещё не ощущала удовольствия от чужой кожи; прежде ни от чего не перехватывало так моё дыхание, никто не превращал меня в такую безвольную, сдавшуюся на милость победителя; я никогда не закрывала глаза, чтобы стать такой уязвимой и доступной.
И тогда я подняла подол её туники до самой груди, поцеловала её живот белой оленихи, тёмную ночь.
