Нечестивый Консульт полностью

— В нас полно трещин, братец. Словно в битых тарелках. Наши сердца — полупустые чаши, в них нет сострадания. — Она приближалась к нему с каждым шагом всё больше становясь гранд-дамой свайали, и всё меньше девушкой, которая, сколько он себя помнил, не обращала на него ни малейшего внимания. — Но у нас есть наши способности к постижению, братец. У нас есть наш интеллект. Нехватку сострадания мы восполняем нашим здравомыслием…

Он пристально смотрел на неё несколько неторопливых ударов сердца, а затем вновь набросился на свою истекающую жиром пищу.

— Значит, ты считаешь меня безумным… — сказал он, набивая рот, — вроде Инрилатаса?

Она возобновила невозмутимое изучение отцовского имущества.

— Инрилатас был другим… Он не отличал грех от божественного деяния.

— А как насчёт меня, госпожа. Какова тогда природа моего безумия?

Мгновенно последовавший ответ ужаснул его:

— Любовь.

Мальчик, казалось, обратил всё своё внимание на поблёскивающие в свете фонаря остатки трапезы, разбросанные по тарелке. Даже у мяса была собственная Безупречная Благодать. Он медленно выдохнул…так же медленно как тогда, когда шпионил за нариндаром на Андиаминских Высотах.

Его сестра продолжала:

— Мама теперь за пределами твоей досягаемости, Кель? Ты же понимаешь это?

Он продолжал рассматривать конину, надеясь, что жажда убийства не отразится на его надутом лице — надеясь, что его великая и беспощадная сестра не сумеет увидеть её.

— Она устроила заговор, рассчитывая убить Отца, — сказал он, скорее для того, чтобы умерить эту её невыносимую самоуверенность, нежели ради чего-то ещё. — Ты знала об этом?

Серва внимательно посмотрела на него.

— Нет.

— И теперь она за пределами досягаемости отца.

Ты выдаешь ей слишком многое! — вскричал Самармас.

Взгляд Сервы на краткое мгновение затуманился, а затем вонзился в него будто железный гвоздь.

— И ты полагаешь, что по этой причине сможешь вернуть себе его расположение.

Имперский принц продолжал рассматривать конину у себя на тарелке, едва заметно дрожа от обуревавшей его ярости — и на этот раз сестра без труда увидела это!

Гранд-дама Свайали присела на корточки прямо перед ним.

— Ты именно таков, как и сказал наш Отец, — сказала она с выражением лица столь же безучастным, как у спящего, — Ты любишь нашу мать как обычный мальчик, но твои колебания и привязанности во всех остальных отношениях — воистину дунианские. Мамина любовь — единственный твой интерес, единственная цель, которую ты способен преследовать. И весь Мир для тебя лишь инструмент, смысл существования которого состоит в том, чтобы с его помощью сделать мамины чувства к тебе её главной и единственной страстью…

Мальчик пристально смотрел куда-то вниз, чавкая так громко, как только мог. Он чувствовал на себе её взгляд, исполненное злонамеренности присутствие существа, обладающего ангельской внешностью, но при этом совершенно беспощадного.

— Ты создание тьмы, Кель — машина в степени даже большей, нежели сами машины.

Становилось весело.

— Что она имеет в виду? — спросил Самармас.

Мир поддавался ему слишком часто и слишком решительно, чтобы он был способен смириться с оценками его природы, исходящими от какой-то коровы…

Он поднял взгляд, доверив незамутнённой ненависти задачу стереть с его лица все прочие чувства и мысли.

— Ты можешь почуять их запах? — спросил он. — Нашей сестры и волшебника?

Серва одарила его тонкой усмешкой семейной гордости, а затем поднялась на ноги с лёгкостью, напомнившей ему о том, что она превосходит его в силе и скорости. Уступая просьбе младшего брата, она закрыла глаза и глубоко вдохнула, поражая его взор своими чертами, одновременно и столь прекрасными и такими хрупкими.

— Да… — сказала она, по-прежнему не открывая глаз. — Так значит, она просто пришла с Пустоши?

Сделав здоровенный глоток, Кельмомас кивнул. Какой же он голодный!

— Угу — причём на сносях, как на том гобелене из Пиршественного зала.

Серва пристально посмотрела на него своим холодным взглядом.

— Это как-то касается Отца? — наседал мальчик. — Она говорит, что явилась судить его.

— Мимара всегда была безумной, — сказала Серва, словно бы указывая ему на непреодолимую гору, обозначенную на карте.

В этот момент он даже ужаснулся исходящему от неё ощущению головокружительной высоты. Быть может, это было именно то, что делало их души нечеловеческими — соединёнными слишком многими заботами с вещами чересчур огромными, чтобы иметь хоть какое-то отношение к обыденной жизни. Соединёнными с чем-то, слишком напоминающим Бога… Как и говорил Инрилатас.

— Как ты думаешь, что отец собирается делать со мной? Заточит меня, как заточил Инри?

Она поджала губы, то ли и вправду задумавшись, то ли изображая раздумья.

— Я не знаю. Если бы не мама, он бы в своё время убил Инрилатаса — или мне просто так кажется. Кайютас с этим не согласен.

— Так значит, он готов убить собственного сына?

Она пожала плечами.

— А почему нет? Твои дары слишком устрашающие, чтобы доверить их капризам чувств.

— Так значит, и ты готова убить меня?