Он наблюдал за тем, как первобытная ипостась лорда Сотера склонилась, чтобы поцеловать правое колено Отца. Кельмомас по-прежнему силился отыскать хоть какие-то признаки присутствия мамы или Мимары, но ничего не мог разглядеть сквозь завесу кишащих тел. Он повернулся к своре благородных псов, состязающихся невдалеке за внимание своего хозяина, и впервые за этот день ощутил накатывающую скуку. А затем он увидел
Открыто и до нелепости дерзко стоящего там — среди них.
Неверующего.
Всякий миг — не более чем узелок на нити, из которой соткано ошеломляющее полотно. Вот почему Воин Доброй Удачи уже мёртв, хотя ещё продолжает дышать. Вот почему миг-некогда-звавшийся-Сорвилом подходит к самому себе так, как подходят к двери. Жизнь — всего лишь пылинка в сравнении с тем, что следует за ней. Быть Вечным значит быть мёртвым.
Эскелес одним из первых чует, что наступает время получить благословение, и потому миг-некогда-звавшийся-Сорвилом уже внизу, когда остальные ещё только толпятся на ярусах, нетерпеливо ожидая своей очереди. Лицо Эскелеса озарено какой-то кровожадной радостью — его мягкость, терпимость и добродушие отступают под натиском религиозного варварства.
— Я никогда не забуду, Ваше Величество, что именно вы спасли меня тогда…
— Как и я… — отвечает миг-некогда-звавшийся-Сорвилом.
Время пожирает впереди стоящих; их очередь близится. Миг настаивает, чтобы его спутник шёл первым, Эскелес упорно возражает, но владеет собой недостаточно, чтобы суметь скрыть нечто вроде жадного ликования.
Они приближаются к парящему Демону — душа за душою, двигающиеся, словно ничем не скреплённые чётки. Миг-некогда-звавшийся-Сорвилом вместе с остальными распевает гимн. Эскелес служит ему чем-то вроде дрожащего занавеса, волосы колдуна растрёпаны и взъерошены. Миг-некогда-звавшийся-Сорвилом оказывается на виду лишь когда его спутник преклоняет колени.
Демон взирает на него.
Воздух вокруг потрескивает и шипит — такова мощь его голода.
Демон улыбается.
Оно поглощает то, чем может напитать его Эскелес, но оно недовольно, как недовольно всегда — недостаточностью даже самых крайних, самых безраздельных человеческих чувств. Оно благодарит адепта за его долгое голодание, заставившее того так сильно похудеть, даёт ему советы и одаряет благословением, а также напоминает о достоинствах интеллекта — о ложном могуществе Логоса.
Затем Эскелес, спотыкаясь, растворяется в небытии, и Миг-некогда-звавшийся-Сорвилом преклоняет колени прямо перед сифрангом, вдыхая исходящий от него сладковатый аромат смирны. Адские декапитанты накриво свисают с пояса Демона, будучи направлены лицами друг к другу. Тот, что принадлежит зеумцу, обрубком шеи трётся о ковры. Длинные шлейфы Энкину обрамляют Посягнувшего — чёрная основа, расшитая золотом, образующим бесчисленные, идущие сверху вниз строки змеящегося текста, который никто, кроме него самого и Демона не способен прочесть. И тень Серпа лежащая поверх всего.
— Благословен будь Сакарп, — возглашает Нечистый Дух, голос его звучит так, чтобы остальные тоже могли слышать.
— Вечный бастион Пустоши. Благословен будь самый доблестный из его королей.
Миг-некогда-звавшийся-Сорвилом благодарно улыбается, но он благодарит не за слова, произнесённые Мерзостью. Мешочек, выскользнув из рукава, цепляется за кончики пальцев. Его голова склоняется вперёд, в то время как руки поднимаются, чтобы обхватить колено явившейся из Преисподней твари, коснуться его так нежно, как мог бы вернувшийся с войны дядюшка коснуться щеки расплакавшейся племянницы. Лорды Ордалии распевают гимн, всячески выказывая при этом свою воинственность. Мешочек переворачивается вниз горловиной. Губы вытягиваются для поцелуя. Хора соскальзывает в правую ладонь.
Демон уже знает — но миг безвозвратен.
Правая рука ложится на его колено.
Мир это свет.
Миг-некогда-звавшийся-Сорвилом отброшен назад — навстречу изумлённым лордам и великим магистрам.
Демон стал солью.
Матерь издаёт пронзительный вопль:
Лорды Ордалии отчаянно кричат, а дочь Демона видит его, видит творение Благословенной Матери — её дар людям.
И наконец, волшебный огонь уносит его навстречу освобождению.
Нахмурившись, Анасуримбор Кельмомас, всмотрелся внимательнее. Этот человек стоял у рыхлого основания импровизированной очереди жаждавших получить благословение Святого Аспект-Иператора. Высокий. С правильными чертами лица. Светлые волосы, некогда подрезанные для битвы, теперь отросли и выглядели спутанным сальным клубком. Борода и усы представляли собой нечто лишь немногим большее, нежели юношеский пушок. И глаза — такие же ярко-синие как у Отца, даже в большей степени подобные им, чем его собственные.
