— Ты собираешься убить меня… — Спутанные, льняные волосы, обрамляющие разрумянившееся от страданий и горя лицо. Шмыгающий розовый нос. Полные слез голубые глаза, искрящиеся ужасом человека, осознающего, что он нелюбим и предан. — Ты говоришь так, словно собираешься убить меня!
— Ты веришь, что тот из вас, который говорит — Кельмомас, — сказал Святой Аспект-Император, — а тот, что шепчет — Самармас, и не понимаешь, что вы двое постоянно меняетесь местами.
Мальчик смотрел на него белый как кусок сахара — и такой же хрупкий.
— Ты! — проклокотал он в той же мере, в какой и прохрипел и прокричал. — Ты!
Скрывающее мир присутствие оставалось непроницаемым. Принимающим решение.
— Я пока не знаю, кого именно следует убить.
Анасуримбор пошире расставил ноги, заставив Маловеби перекатиться по поверхности его бедра.
— Посмотри-на-на-моё-лицо! — вскричал юный принц, вытягивая руку так, будто пытался остановить захлопывающуюся дверь.
Метагностическая песнь, по-прежнему давящая на слух колдуна Извази, невзирая на отсутствие у него живых ушей. Сущее тряслось и вибрировало, словно просыпанный на кожу барабана песок — звук, пробивающийся через обвисшие своды шатра, стучащий, будто дождь в затворённые ставни.
— М-моё лицо! Пожалууйста! Папочка! Посмотри на моё лицо,
Напев Перемещения разрезает темноту под непредставимыми углами, превращая лицо маленького мальчика в ровно освещённую пластину, переполненную раскаянием настолько подобострастным, что оно способно вызвать одно лишь презрение…
А затем страница перевернулась, и всё вокруг было уже по-другому. Один лишь Маловеби неизменно оставался на месте.
Пребывая словно во сне, Друз Ахкеймион топтался у входа в комнату с кожаными стенами, а страх готовым к драке кулаком сдавливал его грудь. Ему было трудно дышать. Сердце стало вялым и дряблым — чем-то, что бьётся просто ради того, чтобы биться.
Само сущее, казалось, сделалось одним безответным вопросом.
Как всё это могло произойти?
Мука объяла любимый голос, подняла до визга, а затем разбила вдребезги.
— Больно… — охнула Мимара с тюфяка, на котором лежала с грязным покрывалом поперёк выпирающего живота — голая и поблёскивающая в свете тусклого фонаря. — Как же боооольно!
Она вновь вскрикнула. Когда она извивалась, её тень, протянувшись через всю комнату, корчилась на полу и стене…подобно пауку, и Ахкеймион не мог не думать об этих чёрных вытянутых конечностях, изгибающихся вокруг выпуклой и такой же чёрной грудины.
— Так больно! — терзаясь очередным спазмом, выдавила она из себя. — Что-что-что-то не так, мамочка, что-то не так! Слиииишком больно!
Эсменет, скрестив ноги, сидела сбоку, протирая ей лоб влажной тряпицей.
— Всё так, как и должно быть, милая, — сказала она, улыбаясь так уверенно, как только была способна. — В первый раз всегда больнее всего.
Она провела тканью по щеке Мимары и этот образ заставил старого волшебника затаить дыхание, ибо под определёнными углами, в определённых сочетаниях света и тени мать и дочь отличались друг от друга лишь возрастом, будто бы перед ним сейчас предстала одна и та же женщина, разделённая между временами.
— Шшш… — продолжала Благословенная императрица. — Молись, чтобы он не был таким упрямым как ты, Росинка… Я когда-то промучилась с тобою два дня!
Мимара как-то странно сморщилась — улыбнулась, понял он.
— Нет… — сказала, она, пыхтя. — Не называй меня так!
— Росинка-Росинка-Росинка… — протенькала Благословенная императрица. — Я звала тебя так, когда ты…
—
Это была её третья по счёту вспышка, но Ахкеймион вздрогнул в этот раз так же сильно, как и в первый.
Эсменет же, напротив, не повела и бровью, продолжая уверенно улыбаться и по-прежнему помогать дочери, успокаивая и утешая её.
— Шшшш…Шшш… Пусть всё пройдёт. Пусть всё закончится.
— Прости меня, мама.
Что-то скребло внутри него, побуждая бежать прочь. Эсми потребовала, чтобы он остался и помогал, хотя единственное, что он был способен делать, так это выкручивать собственные руки.
— Это же ты натворил! — обвиняющее сказала она, и он понял, что она лишь для вида простила его за связь с её дочерью. Поэтому он был вынужден остаться, и теперь лишь молча стоял, наблюдая за происходящим и чувствуя себя так, будто весь мир вдруг превратился в глиняный кувшин, всё больше и больше наполняющийся насекомыми. Даже его собственные внутренности, казалось, начали ползать по внутренней поверхности его кожи. Здесь не было места ни одному мужчине, не говоря уж о столь старом и измученном. Это были женские таинства, слишком глубокие, слишком уязвляющие истиной, слишком грубые и влажные для бесчувственного, высохшего мужского сердца.
И, кроме того,
Дыхание Мимары стало не таким тяжёлым, а затем и вовсе неслышным. Ещё одна передышка между схватками.
