Но разве могли все эти терзания сравниться с обжигающим взглядом ребёнка?
— Ты говоришь всё это так, словно желаешь оправдаться, — молвила Мимара, улыбаясь и смаргивая слёзы, — и объясниться…однако, полагаешь, что не заслуживаешь ни понимания, ни прощения…
Звенящая тишина. Оцепенение.
— Да, — сказала она. Сердце её гулко стучало, — Келлхус говорил то же самое.
— Но, мама, я же вижу тебя — вижу такой, какой видит тебя
Благословенная императрица Трёх Морей вздрогнула.
— Забавно, — сказала она, протянув руку, чтобы разгладить складки на простыни, — что ты говоришь в точности, как и Он…
Улыбка — безумная и блаженная.
— Это потому, что он притворяется тем, кем я являюсь на самом деле.
— Ты мне больше нравилась, когда тебе было больно, — сказала Эсменет.
Взгляд её дочери не столько удерживался на ней, сколько, казалось, удерживал её — будто бы она существовала лишь до тех пор, пока Мимара могла её видеть.
— Ты знаешь… — сказали возлюбленные уста. — Знаешь о чём я говорю…и всё же не можешь даже слышать об этом.
Эсменет вдруг поняла, что уже стоит на ногах, повернувшись к дочери спиной, а всю её кожу жжёт стыдом и смятением.
— Возможно, тогда это к лучшему, — напряжённо сказала она, голос её почти сорвался на рыдание, однако, казалось, будто её собственные лёгкие отказались в этом ей подчиниться.
— Что к лучшему?
Она повернулась, но не смогла заставить себя открыто и прямо взглянуть на свою обессилено распростёршуюся дочь. Однако, смогла принудить себя улыбнуться.
— Что лишь мы и остались друг у друга.
Эсменет могла смотреть только в точку, располагавшуюся где-то слева от беременной женщины. Пророчицы. Незнакомки… И могла лишь догадываться о том, что у той на лице написаны жалость и обожание.
— Мама…
Эсменет встала на колени, и, взяв чашку с водой, приложила её к мимариным губам, задаваясь вопросом о том, когда же она успела до такой степени омертветь от буйных поворотов своей судьбы. Столько несчастий… Если задуматься, то слишком много для одной-единственной души.
И всё же она здесь.
— Мама… — взгляд женщины полнился нежной настойчивостью, какой-то материнской убеждённостью в определённых вещах. Она была сильнее. Она знала. С этого мига именно мать следовала за дочерью. — Ты должна позволить этому исчезнуть, мама. Прямо сейчас.
Скупая улыбка.
— Хмммм?…
— Мама… — леденящий взгляд карих глаз, взирающих так, как не должны взирать очи смертного. — Ты прощена…
Ход жизни замедлился, а она словно бы застыла на острие самого раскалённого зубца самой раскалённой шестерни.
— Нет… — сказала Анасуримбор Эсменет с улыбкой чересчур уж искренней на её вкус. Она вытерла щёки, ожидая почувствовать на своих пальцах слёзы, но не обнаружила там ничего, кроме сального пота истощения и тревоги.
— Нет, пока я сама так не решу.
Воины Кругораспятия многое повидали на своём веку. За всю историю этого Мира мало было бойцов, до такой степени закостеневших в ратном труде. Для очень многих из них этот безумный поход через всю Эарву был лишь последним эпизодом целой жизни, проведённой в войнах и без остатка посвящённой насилию. Им доводилось праздновать победы. Им доводилось сталкиваться с неожиданными разворотами военного счастья — и даже с массовыми разгромами. Они насиловали, грабили и убивали невинных. Они жестоко забавлялись с взятыми в плен врагами. Им приходилось пробиваться сквозь град стрел и отбрасывать щитами и копьями сверкающий бронёй натиск рыцарей-Ортодоксов. Но им доводилось также и оказаться разбитыми, рассеянными и опрокинутыми. У многих были ожоги, а другие даже несли на теле воспалённые шрамы, оставшиеся от хлыстов колдовства.
И посему они не испытывали подлинного ужаса, глядя на стену Первого Подступа и готовясь к удару врага. В рядах их даже раздавались взрывы смеха, ибо владевшее воинами воодушевление вызывало к жизни разного рода скабрезности и остроты. Многие, увидев как рушатся пласты каменной кладки, предвкушающе усмехались. Но весь их опыт и все умения, которыми они обладали, не смогли подготовить их к последовавшим событиям.
