Нечестивый Консульт полностью

Мемгова считал, что Абсолют ничто иное, как Смерть — редукция разнообразия бытия до, своего рода, совмещения сущностей, некоего принципа существования. Однако, Маловеби не имел ни малейшего представления о том, что понимают под этим термином дуниане, не считая того, что для них Абсолют был чем-то вроде награды — целью, стремление к которой разделяли как Изувеченные, так и Анасуримбор…

— Прародители назвали этот век Озарением, — произнесло миниатюрное золотое отражение невредимого дунианина, — эпоху, во время которой Текне стало их религией — идолом, которого они вознесли над всеми прочими. Они отринули своих старых богов, забросили старые храмы и воздвигли новые — огромные сооружения, посвящённые разгадыванию истоков бытия. Причинность стала их единственным и подлинным Богом.

Из туманных образов обожжённый дунианин проступал в неземном золоте отражением, превосходящим размерами всех присутствующих, кроме Анасуримбора.

— Причинность, Келлхус.

— Ибо они верили, — провозгласил опутанный проволокой, — что двигаясь этим путём, сумеют превозмочь тьму, бывшую прежде, и, тем самым, станут богами.

— Смогут достичь Абсолюта, — заключила фигура с оголёнными зубами. Его отражение в полировке было крохотным — размером с большой палец.

Но что может значить солнечный свет для крота? В своей странной, коллективной манере дуниане поведали о том, как Текне таким образом видоизменило жизнь прародителей, что все старые пути сделались невозможными. Оно оторвало их от древних традиций, сняло с их разума кандалы обычаев — так, что в итоге лишь животная природа стала хоть как-то ограничивать их. Они поклонялись самим себе, как мере значимости всех вещей и предавались бессмысленному и экстравагантному чревоугодию. Никакие запреты не ограничивали их, исключая, разве что, воспрепятствование другим в их желаниях. Справедливость сделалась подсчётом состязающихся потребностей и аппетитов. Логос стал принципом всей их цивилизации.

— Незаметно прирастая, — сказал одноглазый дунианин, лицо которого странно блестело, — Текне освобождало их желания, позволяя им извращения и безумства всё более изощрённые.

Текне. Да. Текне лежало в основе их доводов.

— Они начали лепить и творить самих себя, как гончар лепит глину, — сказал невредимый.

Текне и все преобразования, на которые была способна его безграничная мощь.

— Они практически коснулись Абсолюта, — заявил дунианин с оголёнными зубами, — он колол их пальцы — так близко к нему они оказались.

То, что освободило инхороев от нужды и лишений, в то же время отняло у них всё, что было святым…

— Оставалась лишь одна загадка, которую они не смогли разрешить, — сказал невредимый дунианин, — единственный древний секрет, пока что оказывавшийся не под силу Текне…

— Душа, — выдохнул его лишённый нижней губы собрат.

Три сердцебиения безмолвия — безмолвия, напоённого невероятным откровением.

— Душа стала их Тайной Тайн, фокусом сосредоточения множества изощрённых интеллектов.

Более не имело значения, кто именно из дуниан говорил — Искалеченные не лгали, и посему Истина изрекалась так, словно высказывалась одним человеком.

— И когда душа, наконец, выдала свои тайны, спасовав перед их проницательностью…

И он сам тоже был там — отражение чего-то вроде пчелиного улья, свисающего с пояса Аспект-Императора. Как? Как он мог оказаться в положении настолько жалком?

— Они обнаружили, что вся их раса проклята.

Чёртов Ликаро!

Возле руин Дорматуз сияние Стержней Небес отбрасывало тени людей на бурлящее, бездушное буйство. Тени эти, измождённо вжимающие свои плечи в щиты, тяжко трудились, делая выпады копьями или же устало размахивая мечами и топорами. Вновь и вновь они отбрасывали натиск шранков, будучи уже скорее подобны окровавленным пугалам, нежели людям. Волосы прилипли к щекам, пропитанные кровью бороды обрамляли распахнутые в тяжёлом дыхании рты, а глаза тревожно, даже панически, рыскали из стороны в сторону. Вновь и вновь шранки бездумно прорываясь сквозь грабли Нибелинских молний и перехлёстывая через груды и завалы из обугленных трупов, бросались на осаждённых норсираев — источающие слюну, безумные и неисчислимые узкоплечие фигуры, словно бы вырезанные из палево-бледного воска, с глазами, сияющими подобно плавающим в масле чёрным оливкам. Сумасшедший натиск их был в той же мере буйством вопиющей непристойности, в какой и ревущей ярости. Неслышное бормотание. Неслышные хрипы и завывания. Вновь и вновь существа резко падали или же оседали в расстилающееся под их ороговевшими ногами сплетение мёртвых тел, движениями бёдер отсчитывая свои последние вдохи.