— Внемлите мне! — вскричал Пройас тщетно пытаясь добиться их внимания или хотя бы молчания. — Внемлите! — Он стоял перед всем этим шумом и гамом, перед целым представлением театрально жестикулирующих рук и заполняющих ярусы Умбиликуса искажённых муками лиц…разинутых…голодных ртов…
Он вновь взглянул на Сорвила и едва не вскинул руки, дабы защититься от неприкрытого и пронзительного обвинения во взоре юноши. Ах да — ведь сакарпский Уверовавший король был там, был свидетелем того, что он…что он… Взгляд Пройаса, помимо его собственного желания, сместился к знамёнам Кругораспятия, к чёрной ткани и пустоте. Голос его прервался столь резко, будто в глотку вонзили пыточный гвоздь.
Проникновение. Хлещущая кровь. Исходящие булькающим хрипом разрезы. Жар…
Сейен милостивый… Что же я наделал?
Несколько сердцебиений он словно бы плыл в мучительном шуме, бездумно раскачиваясь на волнах вскипающих образов немыслимых деяний…свершений…неискупимых грехов, а затем услышал, хотя сперва и не осознал этого, шелест колдовских изречений:
— ДОВОЛЬНО!
Все взгляды обратились к Анасуримбор Серве, только что вместе со своим братом Кайютасом вошедшей в Умбиликус. Свайальская гранд-дама переоделась в убранства своего ордена и теперь стояла облачённая в струящиеся волны ткани, чёрными щупальцами обёрнутые вокруг её стройного тела. И сам вид этих незапятнанных одежд, оказавшихся во всём блеске их императорского величия в этом грязном и порочном месте, ужасал, суля собравшимся здесь истерзанным душам новые кошмары.
Пройас взирал на неё поражённо, как и все прочие. Ей тоже довелось пережить нечто тягостное, понял он, нечто гораздо более страшное, нежели её подбитый левый глаз. След каких-то суровых испытаний отпечатался на некогда безупречной красоте Сервы, избавив её лицо от девичьих округлостей, спрямившихся до строгих черт. Она выглядела жёсткой, безжалостной и неумолимой.
— Придите в себя! — крикнула она, теперь уже своим обычным — мирским голосом.
Она тоже видела его, осознал Пройас, отбиваясь от осаждающих его воспоминаний…на Поле Ужаса. Тоже свидетельствовала его преступления. Стыд сжал глотку экзальт-генерала, и ему пришлось изо всех сил сдерживаться, дабы не заблевать пол Умбиликуса.
Старый, давно ожесточившийся лорд Сотер вдруг бросился к дочери Аспект-Императора и, рыдая, упал к её ногам.
— Дойя Сладчайшая! Пожалуйста! Что с нами сталось? — вскричал он со своим певучим айнонским акцентом.
Она резко глянула на Апперенса Саккариса, чьи глаза испуганно расширились.
— Нелюди говорят… — начал великий магистр Завета слабым, дрожащим голосом. — Нелюди говорят, что… — лепетал колдун, поднимая к своему лицу два пальца так, как это делают рассеянные и забывчивые люди, чешущие себе бороду, пока сами они краснеют и что-то бормочут. Но Саккарис, вместо этого, и вовсе сунул пальцы себе в рот, и теперь грыз костяшки, сгорбившийся и терзаемый страхами.
— Вы сделались зверьми! — раздражённо рявкнула Серва. — И погрязли в мерзости животных желаний, задыхаясь от собственных пагубных склонностей, способные при этом лишь злобствовать и ликовать. А сейчас, в отсутствии Мяса, ваша душа пробуждается и вы, наконец, вспоминаете, кто вы на самом деле… Вы просыпаетесь от своих похотливых кошмаров…и горько сетуете на судьбу.
Лорды Ордалии остолбенело взирали на неё. Даже те из них, кто только что в голос рыдал, затихли.
— Нет…
Все взгляды обратились на Пройаса, недоумённо размышлявшего над тем, что могло заставить его возвысить голос, кроме какой-то извращенной тяги к истине.
— Никакое это…это н-не пробуждение, — сердито и едва ли не жалобно пробормотал он, — зверь, сотворивший все эти злодеяния — я сам. Я — это чудовище! То, что я помню, — исказившееся лицо, — вспоминается не так, будто происходило во сне, но также отчётливо как я помню любой день жизни, которую мог бы назвать собственной. Я совершил всё это! Я сам выбрал! И это, — он сглотнул, гоня прочь наползшую на лицо усмешку, — и есть самое ужасное, моя дорогая племянница. Вот в чём первопричина наших стенаний — в том, что мы, мы сами, а не Мясо, совершили все эти отвратительные, душераздирающие вещи — все эти безумные прегрешения!
Крики и стоны признания.
— Да! — рёв Хога Хогрима перекрыл всеобщий хор. — Мы это сделали! Мы сами! Не Мясо!
Гранд-дама бросила взгляд на своего брата, который в ответ предупреждающе покачал головой. Она сделала шаг к подножию отцова трона, глянув в глаза экзальт-генералу так жёстко, как только могла.
От неё пахнуло запахом гор, запахом какого-то места…что было гораздо чище того, где они сейчас находились.
А затем, как показалось совершенно спонтанно, лорды Ордалии начали взывать к нему — Анасуримбору Келлхусу, их возлюбленному Святому Аспект-Императору, видимо усматривая какую-то связь между его отсутствием и своими злодеяниями.
— Отец вам не поможет! — прокричала Серва Уверовавшим королям, а затем, почти сорвавшись на визг: — Отец не очистит вас!
В конце концов, в Умбиликусе наступило подавленное молчание.
— Ибо это и есть ваша плата!
