А справа, на востоке, они увидели Великую Ордалию, рассыпавшуюся по склонам Окклюзии, укутанную облаком пыли и кишащую каким-то смутным движением. Южный фланг её находился настолько близко, что Ахкеймион мог даже разобрать отдельные человеческие фигурки. Исходящее от неё громыхание тягучей пеленой повисло в осеннем воздухе, но голос, который они услышали ранее, проскальзывал сквозь этот шум, донося речь до всяких, не являющихся совершенно глухими, ушей. Они стояли, оцепенело взирая на открывшееся им зрелище, в большей степени стараясь приучить к нему свои души, нежели в действительности что-то увидеть или рассмотреть. И в этот момент однородная масса Ордалии внезапно словно бы пошла рябью, в ней образовались какие-то копошащиеся кольца, будто Воинство Воинств было лужей, в которую кто-то бросил горсть мелких камушков.
В какофонию криков, усложняя её грохочущий напев, вторглись полосы рёва.
— Что там случилось? — спросила Мимара.
Борющийся с рассвирепевшим ветром Ахкеймион удостоил её лишь мимолётного взгляда.
— Твой отчим, — ответил он дрожащим голосом.
Так близко.
Пройас думал о девушках с сутулыми плечами и смелыми глазами, об остром вкусе перчинок, раздавленных зубами при вкушении запеченных в меду перепелов, о пыли, поднятой пританцовывающими ногами жрецов Юкана. Он думал о детях, беседующих с великими властителями в соседней комнате и не подозревающих о том, что родители слушают их. Он думал о клубящихся над ним облаках — хрустяще-белых на бледной синеве неба. И безмолвных… безмолвных… безмолвных…
Он думал о любви.
Боль не столько ослабла, сколько разрослась в нечто, чересчур невероятное, чтобы он способен был её ощутить, а её укусы теперь казались ему чем-то вроде скользящих по коже шариков.
Лишь мухи по-настоящему досаждали ему.
Поверхность земли под ним вращалась сперва налево, затем направо, хотя он и не мог понять отчего, ибо в воздухе не ощущалось ни дуновения. Может это какое-то напряжение внутри самой верёвки? Некое несовершенство…
Он чувствовал какой-то дряблый груз, свисающий с его костей…груз его собственного мяса.
Такого холодного по сути своей…
И такое горячего на ощупь.
Чем дольше он размышлял о неровной поверхности — там внизу, тем в большей степени размышление это становилось выводом.
В какой-то миг ему почудилось, что он увидел Ахкеймиона — или некую его обезумевшую и состарившуюся ипостась, согбенные плечи, покрытые гниющими шкурами — стоящего прямо под его крутящимся телом. Пройас даже улыбнулся этому видению, прохрипев:
— Акка.
Хотя в грудь его при этом будто бы вонзилось множество острых ножей.
Затем привидевшийся ему образ исчез и остался лишь тот самый вывод.
Он нашел блаженство в дремоте.
Затем он понял, что его тащат вверх. Он и не подозревал об этом, пока не увидел зеумского юношу — своего товарища по несчастью, друга сына Харвила — болтающимся где-то внизу. Раскаяние пронзило его ударом меча. Рывок за рывком он поднимался к вершине утёса, вращаясь в оранжевых лучах вечернего солнца на своей конопляной верёвке. Он очнулся, когда его тело перевалилось через торчащий каменной губой выступ, и внезапно осознал, что сила, с которой орудовал вытянувший его человек, всё это время выдавала его…
Вопияла о его нечеловеческой природе.
Облачённая в белое фигура, заклейменная трупными пятнами декапитантов, приблизилась к нему, сияя ореолами вокруг головы и рук. А затем была жёсткая, усыпанная камнями поверхность… и тёплая вода, омывающая его лицо, освежающая его прохладой, утоляющая жажду.
— Взгляни… — произнёс любимый — невзирая ни на что по-прежнему любимый им — голос. — Взгляни на Голготтерат.
И Пройас, устремив свой взгляд сквозь пустоши Шигогли, увидел колоссальные, вздымающиеся к небу Рога, касающиеся своими изгибами пылающего шара солнца, тлеющего яркими отблесками в их полированном золоте.
— Зачем? — прохрипел он. — Зачем ты заставляешь меня на это смотреть?
Ему не нужно было поворачивать голову, дабы понять, что Аспект-Император колеблется. Голготтерат стал его ликом.
— Я не уверен…чем я ближе, тем сильней разрастается тьма.
Сглотнув слюну, Пройас почувствовал в горле дикую боль, но на его лице сейчас было написано одно лишь смятение. Этот день, казалось, разделил всю его жизнь на до и после.
— Ты попросил меня… попросил сотворить все эти мерзости.
— Да. Чтобы совершить невозможное, тебе необходимо было содеять немыслимое. Провести подобное воинство так далеко через земли настолько опасные…Ты сотворил чудо, Пройас.
Какое-то время экзальт-генерал тихо рыдал.
— Ты был нужен мне слабым… — объяснил его Господин. — Будучи сильным, ты стал бы искать альтернативы, любые возможности, которые позволили бы тебе избежать действий настолько чудовищных.
— Нет! Нет! Будь я сильным, тебе было бы достаточно лишь отдать мне приказ! И во имя твоё я совершил бы любые злодеяния!
Сокрушённый вздох.
