Они уже знали это. С самого начала они знали это. И потому чёрная пустота под холщовым куполом Умбиликуса наполнилась рёвом и визгами.
Безумие, вызванное Мясом, возрастало.
Они стояли на несокрушимой тверди, но казалось, что Умбиликус вздымается и раскачивается, будто трюм корабля, терпящего крушение во время неистовой бури.
Король Нерсей Пройас хрипло рыдал, оплакивая лишь собственную горькую участь, а не судьбы братьев, ибо если они пожертвовали душами во имя своего разделённого Бога, то экзальт-генерал, в свою очередь, принёс такую же жертву… неизвестно ради чего.
Глазами своей души он узел образ спящей жены. Её локоны небрежно рассыпались у неё по щеке, а руки обнимали их спящего ребёнка, которого он теперь уже никогда не узнает.
И вновь он напоролся на его взгляд, словно на выдернутую из костра пылающую жердь – взгляд мальчика, ставшего мужчиной, сакарпского Лошадиного Короля… Сорвила. Экзальт-генерал всхлипнул и… улыбнулся сквозь боль, слюну и распустившиеся сопли, ибо юноша казался ему таким благословенным, таким чистым… просто из-за своего длительного отсутствия.
И из-за собственного Пройасова проклятия.
Сорвил всё это время оставался неподвижным, не считая момента, когда его потянул за плечо яростно жестикулирующий и кричащий зеумец – спутник Лошадиного Короля, пожелавший привлечь его внимание. Но сын Харвила не захотел или, возможно, не смог отвлечься. Он не замечал также и изучающего взора экзальт-генерала, ибо безотрывно смотрел на Серву, с выражением, которое могло бы показаться злобой, если бы со всей очевидностью не было любовью…
Любовь.
То, чего королю Нерсею Пройасу ныне недоставало сильнее всего.
Не считая убеждённости.
Он вновь взглянул на каркас из ясеневых шестов, железных стыков и натянутых над ними пеньковых верёвок, снова удивившись, что другие люди способны испытывать боль, когда больно ему, Пройасу, и могут продолжать рыдать, хотя рыдает он. И удивление это словно бы оттолкнуло его прочь, будто душа его была лодкой, налетевшей на мель. Комок ужаса, сжавшийся внутри него, никуда не делся, равно как и встающие перед глазами образы непристойностей, как и ощущение яростного пережёвывания чего-то одновременно и жёсткого и вязкого, но каким-то образом он вдруг оказался способным и терпеть последнее, и смеяться над первым – хихикать, словно безумец, и при этом настолько искренне, что привлёк этим несколько взглядов. Эти люди и стали первыми присоединившимися к Пройасу в его поначалу неосознанном декламировании:
Всё больше взглядов обращалось в их сторону, в том числе взгляды свайяльской гранд-дамы и её брата – имперского принца. Пройас воздел руки, словно бы пытаясь ухватить своими ладонями внимание отпрысков Аспект-Императора.
Слова, заученные всеми ими прежде, чем они вообще узнали о том, что такое слова.
Те, кто смотрел на них, тоже начинали тихонько бормотать – голоса, которые сперва едва можно было расслышать в окружающей какофонии, однако колея, оставленная словами этой молитвы в их душах, была столь глубокой, что мысль, в конце концов, не могла не соскользнуть в неё. Вскоре даже те из них, кто более всего страдал от ужаса и жалости к себе, вдруг обнаружили, что ловят ртами воздух, ибо их стенания словно бы сами собой умолкли. И в безумной манере, свойственной всем внезапным поворотам судьбы, лорды Ордалии простёрли друг к другу руки, сжимая ладони соседей в поисках утешения в силе и мужестве своих братьев. И, опускаясь от горящих глоток к охрипшим лёгким, их голоса начали возвышаться…
Нерсей Пройас, экзальт-генерал Великой Ордалии, стоял одесную трона далёкого, ныне такого далёкого отца и улыбался бушующему крещендо, собиравшемуся под покровом его голоса. И он говорил им, твердил эти строки, рёк труды малые, что чудесным образом соединяли их души.
И слова сии представлялись ему ещё более глубокими и проникновенными, благодаря тому, что он им не верил.
