Московский приват-доцент Новоселов выпустил о Распутине брошюру, в которой разоблачил его как развратника-хлыста и обругал Синод за попустительство распутинским оргиям. Брошюра тут же была арестована полицией, но спекулянты продавали ее из-под полы за бешеные деньги. Газетная шумиха вокруг имени Распутина охватила всю империю – «от хладных финских скал до солнечной Тавриды». В разделе фельетонов читателю преподносили теперь покаянные письма женщин – жертв «изгнания бесов». Прилагались фотографии, на которых Распутин был изображен в кругу своих почитательниц. Тиражи газет конфисковали, издателей штрафовали, а редакторов сажали. Репрессии властей против газет имели обратное действие. Поместив материалы о Распутине, издатель охотно платил пятьсот рублей штрафа, понимая, что доход от продажи газет по повышенной цене даст ему пять тысяч рублей чистой прибыли. Было из-за чего рисковать! Антираспутинская кампания сделала имя Гришки широко известным: если кто раньше и не знал его, то теперь все ведали, что такой гад существует и он неистребим! Натиском печати исподтишка руководил сам премьер государства; одной рукой Столыпин инспирировал разоблачения старца, другой налагал штрафы за публикацию статей о нем… Думский же запрос о Распутине затормозил не кто иной, как самый опасный враг Распутина – Родзянко, неуклюжий и рыхлый господин с седым ежиком на крупной голове, часто небритый, умный и резкий.
– Не торопите события, господа, – сказал он думцам. – Дайте мне собрать на Гришку побольше материалов.
Календари империи отмечали канун 1910 года.
Паровоз почти трагическим ревом покрывал безлюдье заснеженных сибирских пространств. Редко мелькнет за окном вагона нежилая заимка, еще реже встретится деревня средь вырубок, и совсем уж редко экспресс пронизывал залитые электричеством вокзалы городов – с их суматохой носильщиков и жандармов, с гамом ресторанов, с запахами духов и воблы, коньяку и дегтя. Глядя на белые пажити и на леса, стынущие под снегом, Илиодор невольно вспомнил, что писал великий Карлейль: «Россия безразлична к жизни человека и к течению времени. Она безмолвна, вечна и несокрушима…» Цитировать же эту фразу для Гришки не хотелось, ибо тогда пришлось бы ему, дураку, разъяснять, кто такой этот Карлейль, а было монаху лень заниматься просвещением варнака, который, поглядывая в окно, со значением покрякивал:
– Кажись, и Курган скоро… станция-то с буфетом! Не сбегануть ли за бутылочками? Деньги-то у тебя, Сережа, имеются?
– Я городу Царицыну полмиллиона задолжал, а где река текла, там всегда мокро будет… Ох, великий должник я!
– Да не! – убежденно заявил Распутин. – Я вот ране, ишо в мужицком положении, о мильёне и понятия не имел. А теперича пообвыкся и вижу – мильён нахапать завсегда можно.
– А сколько у тебя скоплено?
– Да нисколько! Это я так говорю, к примеру. У меня, брат, на гулянья разные много вылетает. Опять же и на извозчиков, особенно когда пьяный. Сядешь – он тебя возит, возит. Потом разбудит и «с вас, говорит, шашнадцать с полтиной»! Ну, даешь…
Ехали они, ехали. К чертям на кулички. Разговаривали. Илиодор решил выведать у Гришки тайну его успеха при дворе.
– Ты, Гриша, пей, а меня уволь. Я на вино слаб…
Подпоив Гришку, он повел на него атаку по всем правилам логики. Давно уже приметив в Распутине непомерное тщеславие (не свойственное массе русского крестьянства), Илиодор умышленно сыпанул солью на самую болезненную рану Гришки:
– А не верю я тебе, Гриша, обманщик ты! Плетешь ты что-то о своем положении при царях, да врешь, наверное.
– А хто тебя в Царицын устроил? Тока пальчиком шуранул, кому надо подмигнул – и ты тама! Рази не я? Или, может, скажешь, что и газеты меня задарма облаивают?
– Мало ли кого не лают в газетах, – подзуживал иеромонах. – Про меня, эвон, тоже пишут, будто я разбойник какой.
– Нет, ты погоди… Да знаешь ли, куда я вхож к царям? Аж прямо в спальню, да! Царицку целую, она ко мне жмется, как ребенок. Это ей, вижу, нравится. А я – пожалте: нам не жалко!
– Врешь, – сказал Илиодор, словно ударил.
Распутин даже зубами скогорготнул – в ярости:
– Так я те докажу! Вот прибудем в Покровское, сундук отворю, у меня на дне ево письма царицки лежат. Сам прочтешь…
– Ну-ну, – говорил Илиодор. – Покажи. Может, и поверю.
За окном вагона малость расступилась тайга, потянулся длинный унылый барак. Распутин приник к оконному стеклу.
– Что за станция? Чичас сгоношу пол-ящика.
– Сиди. Еще от поезда отстанешь.
– Хто? Я? Тю… От своей судьбы еще не отставал!
Ехали дальше. Под ногами катались пустые бутылки.
– А ты гляди, как меня Русь-то знает! Буфетчик чичас, как другу: «Григорья Ефимыч, для вас… что угодно… печенка свежайшая… пожалте!» Кушай, Сережа, печенку энтую. – Распутин размотал жирный газетный лист, в котором его ругали, обнажил мешанину грязно-серых кусков печенки. – Эх, вкуснятина! – сказал. – Главное, даром! И платить не надоть…
– Ладно тебе. Ты лучше про царей расскажи…
Распутин за четыре минуты опорожнил четыре бутылки.
