– Не разговаривать. Быстро… залезай!
Жандармы высоких рангов отлично освоили характер Распутина: этот хам и нахал становился как тряпка, если с ним говорили непререкаемым тоном.
Распутин, побледнев, сел в коляску; за ним полезли незваные сестра милосердия с мышеловкой и Осипенко с экземой. Генерал вышвырнул их обратно – на мостовую.
– Гони прямо! – крикнул извозчик.
Вся компания кинулась вдогонку, Осипенко завопил:
– Ой, Гриша, завезут к антихристу… прыгай!
– Я тебе прыгну, – помахал кулаком жандарм.
Вот и АлександроНевская лавра, где они вылезли из коляски. Комиссаров не знал здешних ходов и выходов, а Распутин тут как дома и хотел сразу же смыться. Но генерал схватил его за воротник шубы и велел чинно следовать в покои Питирима, где их появления уже поджидал министр. Попивая синодский ликер, Хвостов с улыбкой пронаблюдал, как Распутин полез целовать Питирима.
– Оо… вы старые друзья? Теперь мне понятно, ваше святейшество, каковы потаенные норы, через которые вы добрались до бочонка с этим великолепным синодским ликерчиком…
Питирим был в ярости оттого, что разоблачен.
– Это ты… – заревел он на Комиссарова. – Недаром в газетах пишут, что все жандармы – провокаторы! Распутин тоже был недоволен ловушкой.
– Негоже так-то, – строго выговорил Хвостову, – я тебя побожески в дела унутренние благословил, а ты шкодишь… Хвостов, не глядя на Питирима, приказал Гришке:
– Не раздевайся! Поедешь со мной.
– Зачем?
– Там узнаешь.
– А куцы?
– Там увидишь…
Приехали на Итальянскую, где была конспиративная квартира МВД; Хвостов открыл ее своим ключом, сказал Распутину:
– Кончай дурака валять! С Питиримом тебе номер удался, но ты не надейся, что протащишь на себе к власти Штюрмера…
Распутин, перекрестясь, заверил Хвостова, что к Штюрмеру никакого отношения не имеет, а в премьеры будет проталкивать его – Хвостова, и по этому случаю они как следует выпили. Но даже в пьяном состоянии министр постоянно ощущал, что взгляд Распутина обволакивает его целиком, будто трясина, из которой не выбраться («Несомненно, – признавался он, – Распутин был один из самых сильных гипнотизеров… Я ощущал полную подавленность»). В потрясенной и разрушающейся стране два человека жаждали премьерского трона. Кто будет тем горластым петухом, что с торжественным криком взберется на самую вершину дымящейся навозной кучи?
МанасевичМануйлов навестил Питирима в Лавре; он задавал ему вопросы, но ответы получал от Осипенко; опытный демагог, Ванечка очень ловко заставил их сказать то, что ему нужно слышать:
– Говорят, что Штюрмер готовится в премьеры…
– А вам, владыка, – подхватил Ванечка, – следует активнее вторгаться в общественную жизнь. – При этих словах он протянул Осипенко адрес ЛермыОрловой, прося заходить запросто.
– Запросто не можем, – сознался Питирим. – За нами хвостовские жандармы следят, как коты за бедными мышами.
– Не беспокойтесь. У меня автомобиль, который не может догнать никакой мотор из департамента полиции…
Ближе к ночи из кабины мощного «бенца» он проследил, как берейтор Петц вкрался в подъезд дома ј 36 по Бассейной улице (смелый цирковой наездник, он был паршивый конспиратор). Ванечка дождался, когда в спальне ЛермыОрловой погас свет, и казенный автомобиль медленно, словно в похоронной процессии, отвез его… к жене! А утром он валялся в ногах Белецкого, умоляя избавить его от жестокой ревности, умоляя арестовать Петца.
– Что угодно для вас сделаю… из шкуры вывернусь!
Поводом для ареста он выдвинул версию, что Петц продавал лошадей в Швецию, откуда они поступали в Германию. Белецкий обрисовал перед Хвостовым положение с Петцем и сказал, что Россия не рухнет в пропасть, если они этого Петца посадят.
– Сажая Петца в тюрьму, мы сажаем Манасевича на цепочку. Он что-то уже знает, но… молчит. Может, и проболтается?
– Черт с ним, – сказал Хвостов, ковыряя в носу.
Петца посадили, а МанасевичМануйлов водворился на Бассейной, где устроил серию тайных свиданий Распутина со Штюрмером. ЛермаОрлова была фатально потрясена значимостью своего Ванечки в государственных сферах, и она быстро забыла про Петца, попавшего за решетку только потому, что он был моложе и красивее Ванечки. Скоро актриса увидела в своей квартире и долгогривого Питирима, который очень боялся, как бы его здесь не накрыл Хвостов с жандармами. Въедаясь в политику, будто клоп в паршивую перину, Питирим ласково выведывал у Штюрмера, как он будет относиться к Осипенко, которого владыка скромно именовал своим воспитанником. Распутин заранее натаскивал Штюрмера на покорность:
– Ежели ты, старикашка, захошь рыпаться, я вить тебя под самый стол запинаю… Штобы – нини? Штобы – на веревочке… Штюрмер хватал руку Гришки, прижимал ее к сердцу.
– Григорий Ефимович, в этот великий миг, который уже вписывается на скрижали русской истории, я торжественно заверяю вас и всю великую матьРоссию, что без вашего благословения…
Питирим, вздрагивая при каждом звуке с улицы, осенял их крестным знамением – как дело святое, богоугодное. Осипенко при этом брезгливо ковырялся вилкой в салате и говорил:
