Министр встретил их посреди большого кабинета. Было шесть утра. Макаров не садился (и все стояли). После слов разной монархической чепухи Пуришкевич сообщил главное:
– …с заранее обдуманным намерением мы совершили убийство мерзавца и подлеца Гришки Распутина, который с неслыханным цинизмом дискредитировал идею русского самодержавия!
Сонный министр сразу встрепенулся:
– То есть не пойму – как это… убили?
– Атак… убили, и все тут.
– Простите, господа, а где же кадавр?
– Не волнуйтесь. Труп мы уничтожили.
– Садитесь, – сказал Макаров и тоже сел.
За окном кружился снежок, юстиция долго думала, потом Макаров (чиновная душа) велел писать на его имя докладную записку по всей форме со всеми «приличествующими» титулами.
– Не забудьте указать звание Распутина – крестьянин! – Прочтя докладную, он наложил на нее резолюцию об «отобрании подписки о невыезде. А.М». – Теперь, господа, распишитесь… вот здесь!
Расписались. Бюрократическая волокита закончилась. Макаров, продолжая раздумывать, приподнял на столе толстое казенное сукно и сунул под него докладную записку об убийстве Распутина.
– Не стоит нам горячиться, – сказал он. – Я предоставляю вам время обдумать свое дальнейшее поведение…
Убийцы отвесили министру юстиции церемонные поклоны и удалились. Все отправились спать. Пуришкевич еще заехал на телеграф, отправив депешу на имя Н.А.Маклакова из двух слов: «Когда приезжаете?» (что означало: Распутин мертв!).
Теперь подведем итоги этой волшебной «византийской» ночи. Распутин выжрал с вином и пирожными целых десять центиграммов цианистого калия, отчего у него «запершило» в горле; во время раута его как следует угостили пулями; на десерт неоднократно подавали каучуковую грушу, которой можно свалить и быка. Но сердце конокрада продолжало стучать и под водой – в проруби… Великий князь Николай Михайлович отметил участие в убийстве Дмитрия и Феликса такими словами: «Не могу еще разобраться в психике молодых людей. Безусловно, они – невропаты, какие-то вычурные эстеты, а все, что они свершили, – полумера, так как надо обязательно покончить со стервой императрицей…» За серией убийств и арестов к власти над страной должна была прийти военная генеральская хунта!
Утром 17 декабря филеры как ни в чем не бывало заняли свои посты – внизу лестницы дома ј 64 по Гороховой улице. Им сказали, что Распутин дома не ночевал и его до сих пор нету.
– Велика беда! – отвечали филеры. – Проспится и вернется как миленький… первый раз, что ли? Знаем мы его, паршивца… У кого дама? Я сдаю. Нет, ты сдаешь… бита. Пики!
Катя Печеркина сказала дочкам Распутина:
– Батька-то ваш загулял, да как бы греха не было! Видела я ночью, как за ним Юсупов приходил… Уж такой он страшный, так они целовались… Не к добру!
Девицы стали названивать Муньке Головиной: мол, князь Юсупов забрал нашего папу, и папа до сих пор не пришел. Головина успокаивала их, говоря, что нет причин для тревоги:
– Они давно собирались вместе ехать к цыганам… Ее обеспокоил следующий звонок – от самого Юсупова, который между прочим, как бы вскользь сказал Муньке:
– А мне ночью откуда-то звонил Григорий Ефимович… от цыган! Звал приезжать к нему. В телефоне были слышны музыка и визжание женщин. Но я не поехал – у меня были гости.
– Странно! А прислуга утверждает, что ты ночью был с черного хода и забрал Григория с собою.
– Чепуха какая-то, – ответил Феликс, вешая трубку.
Было 11 часов дня, когда Мунька явилась на Гороховую, где царили уныние и растерянность. Квартиру наполняли встревоженные дамы, говорившие шепотом.
Крутился здесь и Симанович, без которого нигде черти гороха не молотят.
– Подозреваю недоброе, – сказал он Муньке.
– А ну вас! Не каркайте…
Чтобы не привлекать внимания гостей, она с Матреной сбегала до угла Гороховой, где размещалась фруктовая лавка с телефоном. Отсюда звонила к Юсупову, но из дворца сказали, что князя нет. Ровно в полдень Феликс позвонил сам – прямо на Гороховую, и Мунька говорила с ним по-английски.
Теперь – жестко:
– Куда ты дел нашего Григория Ефимыча?
– А разве он еще не пришел? – отвечал Юсупов…
Мунька заплакала и ушла. Дочери Распутина через час приехали к ней на дом, где застали Муньку с матерью – рыдающих… В это же время Аарон Симанович уже проник к Протопопову, прося министра внутренних дел поднять на ноги всю полицию.
– Я же заклинал Распутина, чтобы все эти дни он не вылезал из дома, и Распутин обещал мне, что носа не высунет.
– Потому и ушел тайно, – подсказал Симанович… В два часа дня рабочие, проходя через Б. – Петровский мост на Малой Невке, потрясли будку сторожа.
– Дрыхнешь, кукла чертова! – сказали они смотрителю Ф.К.Кузьмину. – А там все перила в кровище… видать, кого-то убивали ночью… Иди глянь!
Проспишь царствие небесное…
