— Ну вот, — заворчал Гришка, — ты хуже коровы… Мадеру с цианистым калием он пил с особенным удовольствием, причмокивая, похваливал. Потом сказал:
— Чего ж это Иринка твоя не идет? Я, знаешь, брат, ждать не привык.
Даже царицка меня ждать не заставляет.
— Погоди. Придет.
— Налейка еще, — протянул Распутин бокал…
С неохотой съел пирожное с ядом. Понравилось — потянулся за вторым.
Юсупов внутренне напрягся, готовый увидеть перед собой труп. Но Распутин жевал, жевал… Он спокойно доедал восьмой птифур. И, поднося руку к горлу, массировал его.
— Что с тобою? — спросил Юсупов в надежде.
— Да так… першит что-то.
«Распутин преспокойно расхаживал по комнате. Тогда я взял второй бокал с ядом, наполнил его вином и протянул Распутину. Тот выпил его с тем же результатом… Внезапно его лицо исказилось яростью. Ни разу я не видел его таким страшным. Он вперил в меня взгляд, полный сатанинской злобы… Между нами как будто шла безмолвная, таинственная и беспощадная борьба».
— Чаю подавать? — спросил Юсупов.
— Давай. Жажда началась… мучает…
Увидев на тахте гитару, он попросил спеть ему. «Мне нелегко было петь в такую минуту, однако я взял гитару и запел:
Все пташки-канарейки так жалобно поют, А нам с тобой, мой милый, разлуку подают.
Разлука ты, разлука, чужая сторона, Никто нас не разлучит, одна сыра земля.
Подайте мне карету да сорок лошадей, Я сяду и поеду к разлучнице своей…»
В это время наверху Пуришкевич сказал:
— Ничего не понимаю… При чем здесь песни?
— Я тоже, — поддержал Дмитрий, — не могу уяснить, что там творится.
Если Распутин мертв, то не сошел же Феликс с ума, чтобы распевать над покойником дурацкие песни. А если Распутин жив, тогда для меня остается загадкой назначение цианистого калия… Ничего не поделаешь — надо сидеть и ждать.
Часы отмечали половину третьего. Юсупов уже стал бояться, что заговорщики, не выдержав напряжения, ворвутся в подвал.
— Я схожу посмотрю, что там у моей жены…
Капитан Сухотин держался молодцом, а доктор Лазоверт скис. Сначала он нервно мотался по комнатам, пересаживаясь из одного кресла в другое, потом осунулся и стал белым-белым.
— Господа, мне дурно, — сознался он. — Никогда не думал, что могу быть такой тряпкой. Стыжусь… простите меня…
Два Георгия украшали грудь этого врача, не раз смотревшего в лицо смерти. Но одно дело — война и фронт, другое — убийство. Пуришкевич посоветовал ему выйти на двор, умыться снегом. Лазоверт спустился к автомобилю, где упал в обморок и долго лежал на снегу. Юсупов тем временем поднялся наверх.
— Что-нибудь одно: или наш Распутин действительно святой или… Будь проклят Маклаков, давший нам калий! Яд беспомощен. Гришка выпил и сожрал все, что отравлено. Но только рыгает и появилось сильное слюнотечение…
Нужно решать скорее, ибо скотина выражает крайнее нетерпение, отчего Ирина не приходит, и он измучил меня вопросами… Даже подозревать стал…
Великий князь сказал, даже с облегчением:
— Видать, не судьба! Отпустим Гришку с миром… Будем искать случая расправиться с ним в ином месте.
— Тогда зачем же вся эта комедия? — вспылил Сухотин.
— Отпустить? — забушевал Пуришкевич. — Ни в коем случае! Если животное загнали на бойню, значит, надо выпустить кровь… Второй раз его так удачно не заманишь… зверь хитрый. А живым он отсюда выйти не должен!
— Но как же быть? — растерянно спросил Митя.
— Я его расстреляю. Я размозжу ему череп кастетом… Со двора пришел Лазоверт, малость очухавшийся от холода, и ему вручили каучуковую гирю — дар Маклакова.
— Доктор, вы будете бить его этой штукой.
— Благодарю за доверие. Я постараюсь…
Дмитрий прокрутил барабан револьвера. То же сделал и капитан Сухотин.
Юсупов сунул в карман браунинг. Пуришкевич с кастетом и «соважем» возглавлял процессию убийц, которую замыкал доктор Лазоверт, торжественно несущий над собой дурацкую гирю для гимнастических упражнений… Внизу громко рыгал Гришка.
Пуришкевич писал: «Мы гуськом (со мною во главе) осторожно двинулись к лестнице и уже спустились было к пятой ступеньке», когда Юсупов задержал это комическое шествие, здраво сказав:
— Господа, для этого хватит и одного человека… Он вернулся в погреб.
Распутин тяжело дышал.
— Как самочувствие? — любезно осведомился хозяин.
— Жжет что-то… першит… изжога… Очевидно, яд все-таки подействовал на этого зверя. Но Юсупов недоумевал, как великий провидец не мог заметить браунинг в его руке, заложенной за спину. Он сказал:
— Гости ушли. Ирина сейчас спустится к нам… Обдумывал, куда целить — в висок или в сердце?
— А ты еще не смотрел хрустальное распятие?
— Какое?
— А вот это… — показал ему князь. Распутин охотно склонился над распятием.
Выстрел!
