В войну почти всех позабирали на фронт, а его увезли в тыл, у него — плоскостопие. В рядовых инструкторах долго не держали, начали выдвигать на посты. Высшее образование — по тем временам редкость, предложили пост секретаря горкома комсомола. Никто не протестовал, его "выбрали". Так с тех пор и не сходил он с партийной работы и номенклатуры, шёл всё выше и выше. Некогда было оглянуться, некогда обратить внимание на свою речь, речь всё ещё деревенского парня, хотя в институте он за этим следил. А потом… уже на другое обращали внимание — на преданность. И работы было много, засиживались допоздна. Даже удивлялся: как успел всё же влюбиться и жениться? Присматриваться к людям тоже было некогда: казались одинаковыми. А зевнёшь чуть, отберут вожжи другие.
Свои он держал крепко и не зевал. Знал, удерживается тот, кто крут, беспощаден, кто не колеблется. Нужны были напор, воля. Всё это у него было. И ещё неукоснительно придерживался Главной Линии. Куда линия партии, туда и он: не размышляя, не мудрствуя — это есть кому делать без него. Его дело выполнять решения. Знал уже из опыта: личные мнения секретарей никогда и никому не нужны. Держись по партийному фарватеру, вот и вся мудрость.
Плохо было только, рано начал толстеть и ничего с этим не мог поделать. Пёрло его, как тесто на дрожжах. Даже в войну не похудел, когда всем было не до сытости. Но он был при горкоме тогда, там голода не знали.
Звонок прервал его воспоминания на самом приятном месте, как наградили его первым орденом, но кто-то звонил, и он пошёл открывать. На пороге стоял Кашеров.
— Ну, шо там ф тибя? — спросил Хозяин, когда миновали медведя и прошли в кабинет.
Генерал был красный от расстройства, долго не тянул и признался, что с Крамаренцевым у его людей получился конфуз, и стал излагать причины.
— Вот так всё и вышло, Василий Мартынович, — закончил он. — Упустили его мои лопухи. Да и день ведь: кругом народ!
— Народ, народ! — передразнил Хозяин. — Никому ничё низзя, понимаете, доручить. Засранцы! Мошкары испугались! За шо вам только деньги плотют? За 10 лет ни одного шпиона не споймали! Так? А тепер, вже и своих, разучились?..
Генерал молчал, вытирая платком красное от напряжения и обиды лицо. Был он лыс и носил начёс на левой стороне головы, которым, как конь гривой, прикрывал жёлтый яйцеобразный череп слева направо. Получалось, что лыс не так чтобы уж совсем. А Хозяину — всё равно смотреть на него — неприятно. "Старый хрен! Старая задница, — думал он, глядя на Кашерова. — На шо он, той, вже й годится, тряпка военная?" Спросил:
— Брата этого… ты вызывал?
— Нет ещё, решил посоветоваться с вами.
— А чё тут советоваться, вызывай! Напусти ему холоду за шкуру!
— Да ему не напустишь, Василий Мартынович.
— Шо, вже и это разучились? — Хозяин насмешливо смотрел генералу в растерянные глаза.
— Бывалый он.
— То есть?
— Сидел уже. Его выпустили при Хрущёве, реабилитирован. Снова вступил в партию. Так что, школу он нашу прошёл! Не мне его пугать. Да и на заводе он — цеховым парторгом был. Авторитетом оброс, все его там уважали. А потом вдруг подал заявление на выход из партии, уехал жить куда-то под Москву. Сейчас он — здесь, случайно: приехал в гости к матери.
Хозяин молчал.
— Ладно. Приезжай с ним завтра до меня. Побеседую сам. Раз ты вже не умеешь. Генерал мне!..
Кашеров покраснел ещё больше, но ничего не сказал — знал Хозяина.
— А где щас, той, другой Крамаренцев? Журналист.
— Неизвестно. Дома нет, и не показывается нигде. Жена ничего не знает. В редакции — тоже.
— Спугнули, засранцы!
Кашеров молчал.
— Ну ладно, на футбол едешь?
— Мне сейчас не до футбола.
— Как знаешь. Тогда до завтра. Заезжай часам к 12-ти.
— С Крамаренцевым?
— Я ж сказал!
— Слушаюсь. — Генерал поднялся и, не прощаясь, пошёл, думая о том, имеет ли он право приказывать иногороднему гражданину.
Хозяин молча смотрел ему в спину, пока тот не скрылся. Зло подумал: "Гамно вонючее! На шо их только держуть?" И тут же вспомнил, как работают, не в пример этим, в ОБХСС. 2 года назад нащупали дело, которое пахло миллионами. Да так вцепились, еле удалось закрыть. Были замешаны 2 директора заводов, кое-кто из обкома — все жрали и тянули из этого большого корыта. И всем пришлось поволноваться: на 2 убийства пошли! А этот… Хозяин зло плюнул, и мысли его перескочили на футбол.
Ч Е Т В Е Р Г
В 9 утра Кошачий был уже в обкоме — курил. Не узнать мужика! Глаза ввалились, лицо почернело. И без того тщедушная, фигурка его сделалась жалкой и беспомощной. Опять он не поел. Ночевал в Доме колхозника, в общем номере на 12 человек, спал плохо, встал рано. Чего только не передумал за ночь! Какой уж там аппетит, хотелось лечь, и умереть.
Он и обмер, когда увидел в 10 часов знакомую раскоряченную тушу в коридоре. Туша двигалась на него, и он почувствовал, как подогнулись у него ноги, а на теле выступила испарина. Думал, упадёт.
