Чтобы избавить себя от выслушивания их заранее известных монологов, мы отправились изучать стенды за пределами «Русского уголка». Но, увы, во всём огромном стеклянном сарае Джейкоба Джейвица аншлаг наблюдался только у стенда с рецептами пиццы. Возле него гомонили, толкались и выпрашивали книги, другие стенды не пользовались таким успехом, хотя и силились создать неповторимое лицо.
В одном телекамера и подиум имитировали телестудию; второй начинили лампочками, как Таймс-сквер; в третьем на ярко-розовом фоне росли белые деревья; в четвёртом стояли натуральные деревья в кадках; в пятом посетителю дарили пакетик загадочного чая; в шестом продавали магические кристаллы; в седьмом делал пассы колдун; в восьмом кривлялся клоун…
Перед нами пестрели километры гигантской мировой переговорной, пытающейся заставить мир не столько читать, сколько покупать книги. И всё это гудело, бубнило, шелестело, шептало, щёлкало, напевало и выкрикивало тысячами глоток на всех языках планеты. Мы прислушивались, чтобы узнать что-то новое, но главным в частотном словаре было слово «доллар», ведь самые громкие в этой среде книготорговцы.
Потом набрели на пространство, разгороженное длинными узкими коридорами с таблицами расписания и очередями. Это оказалось загонами для автограф-сессий – авторы высаживались на насест по расписанию, и к ним по коридорчикам ползла толпа, протягивающая взятые со стендов книги. Дав миллионы автографов на своих книгах, я пялилась на это инновационное шоу, «как чукча в Эрмитаже».
Тем более что старомодно считаю автограф-сессию финалом выступления перед читательской аудиторией, а не его заменой. И покуда очередь выстаивала свой «мёртвый автограф» в узком загоне, мы пытались, но так и не поняли, кто эти авторы. Судя по обложкам в руках очереди, бóльшая часть книг тоже была про вурдалаков и приготовление пиццы. Отчётливо содержание угадывалось только там, где вес стоящих был под сто килограммов.
За автограф-фабрикой следовали стенды игрушек, которые были сперва придуманы и описаны в книжках, потом сделаны, сняты в мультиках, растиражированы в раскрасках, на дисках с песенками, выпечены в виде пирожных, сшиты в виде рюкзаков, выставлены в виде ростовых кукол и т. д. Каждый цыплёнок-лягушонок выжимал из себя деньги до последнего пёрышка, продавался в пятидесяти модификациях и преследовал ребёнка как навязчивая идея.
После мультяшных рядов показалась «нейтральная полоса» – кусок пространства, не сданный под стенды. В нём прямо на полу сидела и разговаривала куча народу, хотя в двух шагах были и кресла, и стулья, и скамейки. Было загадкой, почему им удобнее сидеть в деловой одежде на ковролине, по которому после дождя прошли тысячи подошв, чем на чистом стуле?
Одной даме даже было удобно, сидя на ярмарочном полу, пить из термоса кофе и есть бутерброд. Возможно потому, что в киоске кофе стоил как полный обед. На ВВЦ, где проходит наша Книжная ярмарка, всегда есть выбор общепита на разные кошельки, а на Книжной ярмарке в Нью-Йорке весь кофейный подряд отдали одной фирме, и она ни в чём себя не стесняла.
Кстати, у кофейной стойки именно мой «не белый» муж отметил, что 99,9 % народа на Книжной ярмарки белые, а «не белые» продают кофе, убирают мусор или трудятся двойником Обамы. В аудитории Публичной библиотеки была та же пропорция, а на улицах Манхэттена наоборот. Ведь нынче цветных детей в США больше, чем белых, уже среди подростков.
И эта объективная реальность объясняет истерику вокруг «Закона Димы Яковлева» – американцам нужны белые сироты, а не индийские и китайские, усыновление которых обходится значительно дешевле. Белые в самое ближайшее время окажутся в меньшинстве, что существенно изменит страну, в которой у них деньги и власть.
При этом «позитивная дискриминация» вузов, предоставляющих чёрным преимущества перед остальными студентами, закладывает под общество бомбу с одной стороны. А социальный паразитизм цветных, живущих поколение за поколением на пособия, закладывает её с другой. «Позитивная дискриминация» принята даже при выдаче талонов – видя человека, предки которого несколько поколений били баклуши, социальный работник даст ему талоны первому. Считается, иначе он пойдёт воровать и убивать; а у белого, латиноса, азиата или китайца всегда есть шанс выплыть.
В результате никакой котел не плавит чёрные гетто, в массе городов Юга белые опасаются заходить в чёрные районы, а чёрные – в белые. Если чёрные начинают селиться в районе, белые постепенно выезжают оттуда. Принято думать, что образованный человек не расист, поскольку знает исторические причины расизма. Но профессор Мичиганского университета Джофри Уотке опроверг это, опросив 44 873 американца.
