— У них мальчик, говорили, что он ужасно умный и непременно поступит в Кембридж, чтобы заниматься математикой и философией, — Томас, по-моему. А он вдруг взял да и сдал один из школьных экзаменов на «хорошо».
— Вот черт! — сказал Роджер. — Не думал, что тебя по-прежнему интересуют такие штуки.
— Да, я знаю, — ответила Аманда. — В общем, по-моему, он поступил куда-то еще. Ну а кроме него, есть дочь. Имени я не помню. Кажется, Белла.
— Распространенное имя. Не знаешь, как назвать девчонку, называй Беллой.
— И еще один сын, очень милый. Джейкоб или Джейк.
— Какие-нибудь темы, которых мне не следует касаться? — осведомился Роджер.
— У Ланса был когда-то роман с секретаршей, поэтому о таких делах лучше не упоминать.
— Я думал, политикам это не запрещено.
— Не уверена, — сказала Аманда, поднимая солнечный козырек.
— Да вот хоть тот же заместитель премьер-министра, забыл, как его. Поимел секретаршу прямо на столе зала заседаний, застегнул штаны, созвал совещание да еще и председательствовал на нем. И все сочли это совершенно нормальным.
— Правда? — отозвалась Аманда.
— Ну, насколько я знаю, правда. Никто там и глазом не моргнул. В отставку он не подал, его даже недельного оклада не лишили, ничего. Премьер-министр сказал, что все путем. Может, говорит, это помогло бедняге собраться с мыслями. С теми, какие у него были.
Они свернули на Хэрроу-роуд, и в окне машины замелькал Лондон: тротуары и витрины, посеревшие под приглушавшим краски светом натриевых уличных фонарей; затем тускловатая красная вспышка магазина автопокрышек и вечная желтизна китайского, торгующего блюдами на вынос ресторана. Продавец армейских излишков покинул свой угол, который занимал в течение двух десятков лет, и теперь на его месте открылся магазин-салон постельного и столового белья, чопорно выставлявший в витрине уцененные вещи. Два комиссионных мебельных стояли неосвещенными, в краснокирпичном здании церкви тоже было темно, правда, на стене его светилось известие о возможности спасения: «Я вернусь, сказал Господь».
Годы статистического «расцвета» не оставили зримых следов ни на скромных фасадах магазинов, ни на длинных, уходящих к Кенсал-Райз рядах выстроившихся вплотную домов. Сегодня мог стоять тот самый день, когда фондовый индекс достиг наивысшего значения, а мог и тот, начала 1990-х, когда спад добрался до низшей точки, — понять, какой именно, по опрятным, почти не изменившимся с 1945 года улицам было невозможно.
И может быть, как раз в ту секунду, когда машина Мальпассе проехала по холодной черной улице мимо прачечной «Золотая монета», последняя соломинка, двадцать четыре часа назад добавленная в Нью-Йорке перенервничавшим брокером, сломала хребет мировой финансовой системы.
В Хейверинг-Атте-Бауэре Хасан аль-Рашид включил, заперев предварительно дверь своей спальни, компьютер. Настало время в последний раз заглянуть на
И эта мысль поразила его. Он что же, и вправду надеялся, что все отменится в последнюю минуту? Ему стало стыдно. Да нет, его преданность правому делу по-прежнему крепка. И Хасан — как и всякий раз, когда он ловил себя на колебаниях, — принялся размышлять не о вечной истине, не о недоказуемом слове незримого Бога, но об Ираке. О тех британских политиках, которые изобретали поводы для вторжения в мусульманскую страну, отправляя назад профессионально точные отчеты своих шпионов с приказами переписать их так, чтобы в них говорилось то, что этим политикам требовалось; а после, выуживая из интернета студенческие сочинения и переиначивая их в попытках получить подложные основания для уже предрешенного ими курса действий… разве не было это презреннейшим из обманов — таким, до какого и Запад не докатывался еще никогда?
