— Всем ведома твоя ученость, конунг! — жестко сказал Хайнрих. — И на все у тебя найдутся примеры. Но в этот раз не лучше ли было бы привести в пример твоего отца, как он поступил с твоей матерью!..
Когда сказали о его матери, сердце Андрея больно ударилось в груди, но не посмел гневаться. И понял, что приобрел себе смертного врага...
Еще время миновало. У Андрея возникло ощущение, будто мир вкруг него делается тесен, мало воздуха для дыхания, будто кольцо железное сжимается... То самое колечко Хайнриха?.. Нечего было ждать помощи от Биргера. Андрей сделал еще одну попытку поговорить с ним искренне, но попытка эта вышла совсем неудачной и самому Андрею показалась неуклюжей и неумной. И было одно странное: да, Биргер не хотел помогать ему, но для чего-то он был нужен Биргеру, Андрей это чувствовал, и это было странно и страшно... А в отношении Тины и Хайнриха разве он не был в своем праве? Разве он совершил что-то дурное, нарушил какие-то законы? Даже старый крестоносец — на его стороне!..
Теперь Андрей часто уходил на лыжах. Марина заметила, что ей даже хорошо, когда он уходит. Она попрежнему не имела для него радостной вести и мучилась этим. Но Маргарита ободряла ее и приводила в пример себя, ведь она не в первый год замужества сделалась матерью...
Однажды Андрей добрался далеко на север. Ему было все равно — пусть ищут, пусть думают, что хотят... А перед ним, унимая своей ширью тревогу его, Лапландия раскрывалась. Вечный снег не таял. И болота, и голые скалы, и северное сияние, и оленье молоко, и луки и стрелы узкоглазых лопарей, и их жилища, слаженные из оленьих шкур, где Андрей ложился с их дочерьми и сестрами, не встречая супротивности, и дивился гладкости смуглой кожи и крепости грудей и упругости маленьких женских тел; и все это было вечным, должно быть... Андрею суждено было умереть, и все должны были умереть. Но это должно было остаться, потому что обреталось как бы вне времени, в одном лишь пространстве...
Но однажды Андрей вдруг почувствовал, что за ним идет человек. Андрей еще не видел его. Но почувствовал. Хотел оторваться, уйти от него. Но этот невидимый будто гнал Андрея, как зверя гонят. И Андрей уже понимал, что идет туда, куда гонит его этот невидимый...
Этот разговор с Биргером последний был дурным. И все было бессмысленно. И Биргер спрашивал его так просто, без всякой серьезности... А для чего?.. Или все же серьезно спрашивал? И ответ Андрея мог что-то для Андрея изменить? И следовало смирить глупую свою гордость? Александр сумел бы смирить!.. Не уйти Андрею от Александра... Биргер и начал этот разговор с Андреева унижения: сказал, что бывшим людям Андреевым, Алексичу и Васильковичу, он дает лены — «кормления» — земельные владения... Но если теперь они — люди Биргера... А сам Андрей всего лишь изгнанник, никому не нужный... И когда Биргер спросил... Но Андрей всегда это знал: помощь будет лишь в обмен на вольность новгородскую... И теперь Андрей сказал: «Нет». Для него хотели отвоевать владимирский стол, а он должен был отдать, предать Новгород... И ведь все равно вольности новгородской не уцелеть! Сломит ее Александр!.. Но Андрей сказал: «Нет». Можно предать сына, жену, возлюбленную, можно себя предать, можно даже друга своего предать! Но множество людское предавать нельзя. Потому что оно — множество! Андрей не просит понимания. Он уже сказал «нет» и ни о чем более не просит...
...Андрея любили, и никто бы на это не пошел, и ярл это знал. Позвал Хайнриха. Но и внук старого крестоносца вначале уперся.
— Когда-то он подарил мне свободу!..
— Но разве ты не спас ему жизнь?
— Не для того, чтобы теперь...
— Нет, это не предательство и не убийство. Это всего лишь твой долг. Разве ты не служишь мне!..
И Хайнрих пошел следом за Андреем, а сестре своей ничего не сказал. Потому что она сильно любила Андрея...
Андрей понял, что вот это словно гоньба, когда гонят зверя... Но это его, Андрея, гонят... Но уже близко этот человек... Надо обернуться... Но не оборачивался, шел быстро по снегу хорошему... Андрей был пусторукий, без оружия... Но если этот человек убьет его... Повернулся резко и встал, не двигался более. Хайнрих наложил стрелу на тетиву... Это все было неправильно... Он не мог принудить Андрея... Нельзя принудить любить и нельзя принудить признать... Любовь — это любовь, и справедливость по принуждению не нужна любви!.. Полетела стрела... Андрей вскинул руки и закричал... В одну руку стрела вонзилась, в левую руку, ближе к сердцу...
...Кажется, первое слово было — «Чика!»... И, стало быть, все прежнее — сон. Вся его возрастная жизнь просто приснилась ему. И все его близкие живы — Анка, отец, Лев... И это Александр зовет его, потому что Андрей упал, ушиб коленку, очень больно... Рука болит... Отчего рука?..
Он схвачен! Его предали, отдали Александру... И что получил взамен Биргер? Мирный договор? Земли чудские?.. Марина!..
Но где я? Это не Новгород? Я чувствую... А что это?.. Та самая «чюдь»? Дичь?..
Александр смотрел по-доброму. Было полутемно... Избушка какая-то...
— Набегался? — спросил Александр.
