Но когда архитектор в один прекрасный летний вечер попросил ее быть его женою, она, бледная и с дрожащими губами, рассказала ему историю своей любви к Класу Галлену. Архитектор находился в таком счастливом, радостном настроении, что только громко рассмеялся, услышав это признание, и сказал несколько слов о том, что и у него самого не мало грехов на совести. При этом он нежно гладил ее волосы, и грустное чувство наполнило его при виде этого невинного ребенка, уже встретившего на своем пути безжалостную смерть. Карина опустила глаза, и так как ей трудно было говорить, то она молчала. Но в глубине ее сердца, в самый разгар ее счастья, возникло предчувствие чего-то злого, которое она никак не могла объяснить себе. Предчувствие это основывалось на печальном опыте, который унаследывается нами от предков и гласит, что никакая любовь не в силах защитить нас от недоразумений с теми лицами, которых мы больше всего любим.
Она была глубоко огорчена; она сознавала, что он ее не понимает: то, что она испытала, было совершенно непохоже на то, что он представлял себе о ее чувстве. Но счастье заставило ее вскоре забыть это огорчение, и, по мере того, как время шло, исчезало и воспоминание о пережитом горе в наполняющем всю ее душу сознании бесконечного счастья, сопровождавшего теперь каждый ее шаг в жизни.
Но однажды муж привел к ним в дом одного из своих друзей, которого Карина никогда не видала раньше.
Она вздрогнула, как только он вошел, и все время, пока он сидел, не могла отвести от него глаз. Наконец, она вышла под каким то предлогом, а когда вернулась, Нильс заметил, что она плакала.
По уходе гостя, Нильс спросил о причине ее слез.
Карина не сразу ответила; на лице ее было странное выражение: глаза глядели, как будто ничего не видя перед собою. Наконец, она повернулась к мужу и сказала тихим голосом:
— Нильс, не приглашай к себе больше никогда этого человека.
Он удивился и спросил о причине.
— Он похож на него, — сказала она.
— На кого? — спросил архитектор.
Но в ту же минуту он понял; лицо его омрачилось, и он сказал тоном, невыразимо больно задевшим его жену:
— Чего ты боишься?
Она подошла к нему, обвила обеими руками его шею и шепнула:
— Я не знаю. Но я прошу тебя, не вводи его к нам в дом.
В течение нескольких дней архитектор замечал, что его жена как то рассеянно смотрит вдаль, точно ее мысли далеко, и не раз с чувством ревности вспоминал об их разговоре.
Но тут случилось событие, которое у молодых супругов прогоняет всякие злые мысли; и когда архитектор в одну бурную ночь услышал слабый крик, доказывавший, что в его доме появилось на свет новое существо, он забыл о своей ревности к давно умершему человеку.
Первым их ребенком была девочка, унаследовавшая веселый нрав отца и впечатлительность матери. Это была хрупкая, хорошенькая малютка, застенчивая перед посторонними, но трогательно нежная с теми, кого любила и к кому осмеливалась приблизиться. Карина так страстно, до обожания, привязалась к ней, что ее муж чувствовал, что сам он отступает на задний план, и нередко жаловался по поводу этого. Но в то же время он наслаждался при виде этой материнской нежности, которая у мужчины связывается всегда с воспоминаниями о собственном детстве и делает его любовь к жене более полною и цельною, нежели привязанность к любовнице.
На третье лето после рождения их дочери, — она носила имя Карины по матери, но обыкновенно ее называли уменьшительным, Кайза, — супруги переселились на шхеры в маленькую виллу у Скурузунда. Архитектор каждый день ездил в город на работы, и его маленькая жена проводила много времени в полном одиночестве.
И вот случилось однажды, что Карина в одну из своих поездок в Стокгольм встретила того же самого человека, посещение которого так сильно испугало ее несколько лет назад.
Замеченное ею раньше сходство до такой степени поразило ее теперь, что она механически последовала за ним, только им того, чтобы убедиться, не ошиблась ли она. И она вернулась домой, как бы отуманенная чувством невыразимой боли.
Ей случалось и раньше думать о Класе Галлене. Она часто вспоминала о нем, как случается всем нам вспоминать о прошедшем в свободные часы, когда мы не заняты настоящим. И всякий раз при этом она испытывала как бы удивление, что все то, что казалось ей таким неизмеримо далеким от нее и умершим навсегда, когда то играло такую большую роль в ее жизни.
Теперь это воспоминание одновременно и пугало ее, и привлекало. Она старалась отогнать его от себя и думать о другом. Взяв за руку свою маленькую дочь, она отправилась с нею в сад рвать цветы. Но детская болтовня не радовала ее так, как прежде. Ужас внезапно овладел ею. Точно не сознавая, что она делает, Карина пошла быстро вперед, не обращая внимания на девочку, которая следовала за нею, цепляясь за ее платье. И она только тогда пришла в себя, когда услышала голос малютки, говорившей с глазами, полными слез:
— Мама сердится.