Молодой преподаватель парижской элитной школы Уильям Силвер — кумир студентов, которых он учит размышлять и сомневаться даже в непреложных истинах.Однако даже лучший и умнейший из учителей — всего лишь человек со своими страстями и слабостями.Поддавшись искушению, он оказывается в ситуации, в которой одни считают его поведение преступным и недостойным, а другие — образцом для подражания…
Посвящается моим родителям и памяти Тома Джонсона
Я не хочу выбирать между лицом и изнанкой мира, и мне не нравится, когда выбор сделан.
Ты где-то живешь. А потом вдруг живешь уже в другом месте. Это не сложно. Садишься в самолет. Взлетаешь. Люди постоянно говорят о доме. О своих домах. О соседях. В кино именно оттуда люди уезжают, именно туда приезжают. В кино этого полно. Улица. Квартал. Обед. Итальянские фильмы. Фильмы про чернокожих. Про евреев. В Бруклине или где угодно.
Но у меня этого никогда не было по-настоящему. Улица никогда не была моей стихией. У меня никогда не было любимого дома. И разглагольствования о том, что «ничего нет лучше родного дома», не слишком меня трогают. При мысли о доме я представляю себе жизнь в каком-то месте, а затем — через несколько часов — уже в другом. Ты просыпаешься, делаешь обычные дела, ешь, ложишься спать, просыпаешься, ешь, понедельник, вторник, среда, четверг, пятница, суббота. Одно и то же на протяжении дней, месяцев и лет. А потом, в один прекрасный день, ты уже больше там не живешь.
Люди всегда говорят, мол, трудно переезжать с места на место. Ничего подобного.
Когда я приехал сюда, мне было семнадцать лет. Мы приехали из Эр-Рияда, где прожили почти два года. У меня было три недели на то, чтобы собрать свои вещи, «подготовиться». Это в духе моего отца — дать три недели на «подготовку». Я честно не знаю, что это означает. На упаковку своих сумок мне хватило часа. В школе я никому не сказал, что мы переезжаем.
Тот год закончился, я какое-то время поболтался у бассейна, а потом мы сели в самолет и улетели. Вот так это и произошло. Я ничего особенного не почувствовал. Меня лишь в очередной раз поразило, что мир просто исчезает у тебя за спиной, что одна жизнь превращается в другую, превращается в другую, в другую.
А потом мы жили в Париже.
Мы жили в Дубае, Шанхае, Токио, Куала-Лумпуре, Сеуле, Иерусалиме и Эр-Рияде. А потом в Париже. В Париже все оказалось совсем иначе, потому что он стал последним городом, куда мы переехали как единая семья. Последним городом, который мне навязали.
Оптимизм, чувство осуществимости и надежды приходит в конце августа. Новые ручки, романы без пометок, свежие учебники и обещание, что год будет лучше. Время размышлений — это не январь, а июнь.
Минул еще один год, ученики ушли, в коридорах тишина. Тебя оставили в покое. Опустевшая на лето школа напоминает закрытую на зиму гостиницу или закрытую на ночь библиотеку, где по комнатам летают привидения.
Стремительный распад. Звенит звонок, и все разлетается навстречу яркому дню. Ты выходишь на солнечный свет, ослепленный сиянием.
Окна открыты. Я стою в углу класса. Июньский ветерок качает тополя на дальнем конце поля. В коридорах тихо, ученики на собрании.
На стенах висят пятнадцать портретов членов семьи Бандрен. Еще плакат с рекламой забытой постановки «Макбета» Королевской шекспировской труппы, Жан-Поль Сартр и Жан Пуйон на Мосту искусств на снимке Картье-Брессона. Еще один Сартр в кафе де Флор, фотография Камю, курящего сигарету, старая афиша «Хладнокровного Люка» и другая, премьерная, «Поздних часов». Здесь и Томми Смит, и Джон Карлос на олимпийском пьедестале — оба наклонили голову и подняли сжатую в кулак руку в знак протеста против расизма в США.
Лоренс Оливье в роли Гамлета и доска объявлений, увешанная стихами, Хемингуэй и Сильвия Бич застыли перед книжным магазином «Шекспир и К°».
В передней части класса — металлический письменный стол. Как и все остальное здесь, он обшарпанный и колченогий. На карнизах с древними и давно не действующими раздвижными механизмами висят тяжелые серые шторы. Флуоресцентные лампы и тонкий коричневый ковер. Всё в стиле американских муниципальных школ семидесятых годов — типичное и убогое.
Два одинаковых этажа — длинные коридоры, вдоль них металлические шкафчики для вещей и классы. Ради безопасности школа окружена высоким черным металлическим забором. Находясь внутри, можно с таким же успехом представить, что ты в Финиксе.
Ветерок, продувающий мой класс, создает прохладу. Через несколько часов ученики покинут школу, с ними уйдут шум и лицедейство. Все закончилось, оценки за эссе поставлены, заключительные отчеты написаны.
Последний день в школе. Мы возвращаем итоговые экзаменационные работы. Прощаемся. Наводим ревизию в своих шкафчиках. Подъезжают автобусы, и покинутое здание погружается в тишину.
Первый урок, я жду своих десятиклассников. Есть такие классы — вежливые, добрые и умные ученики собраны вместе на год. Это становится ясно при первой же встрече с ними. Вы словно семья. У вас своего рода роман.
