Команда земных исследователей прилетела на неизведанную планету. Здесь почти всё так, как на Земле — только нет следов разумной жизни. Вначале планета гостеприимно встретила исследователей, а затем внезапно взбунтовалась. Казалось, вся биосфера поднялась на войну с землянами.
Ошеломляющее, прекрасное, почти забытое небо! Оно распахнулось и приняло; после однообразия космоса, где только звезды и мрак, после долгого заточения — вихрь, блеск облаков, отсветы морей, зов тверди. От бьющих в иллюминаторы лучей потускнели лампы. Выключить, скорее выключить эти жалкие заменители солнца! Пусть настоящий, промытый воздухом свет продезинфицирует каждый уголок, сотрёт последнюю тень!
Щурясь, с улыбкой недоверчивой радости люди смотрели друг на друга. Так выбираются из катакомб. Так выходят из космоса.
Словно подстёгнутые нетерпением, стрекотали экспресс-анализаторы Есть кислород, можно дышать, есть ветер, который коснётся лица, вода есть и зелень, совсем как на родине.
Свердлин мельком взглянул вверх, туда, где стыла фиолетовая даль покинутого космоса. И поспешно отвёл глаза. Не надо вспоминать, не надо…
Вот награда за все. Вниз один за другим падали автоматы-разведчики. Заняв экран, открывались переданные ими голограммы чужого мира. Белый песок у моря; отягчённые плодами ветви; степь, над которой реют птицы; выбитая зверями тропа… Все как на Земле. Почти как на Земле. Ярче, чем на Земле
Лавина цифр в окошечках анализаторов. Температура, давление, влажность, радиация… Аппарат захлебнулся и смолк теперь он перемалывал органику. Бактерии, травы, вирусы, насекомые, споры, фитонциды, пыльца, опавшие листья…
Люди ждали. Волнуясь, с нетерпением и надеждой. Забыт — Так быстро! — прежний восторг. Кругом нахмуренные лица.
И точно ответ на невысказанную тревогу все услышали сухой и жёсткий голос:
— От планеты нечего ждать добра.
Все обернулись. Конечно, это был Фёкин, единственный, кто и прежде не выражал радости.
— Ты, пессимист! — набросились на него. — Не каркал бы раньше времени!
— По? — Фёкин прищёлкнул, губы его искривились. — Погулять без скафандра захотелось? Ветерком подышать? Ах, мальчики, мальчики… Нельзя надеяться на лучшее.
— Почему? — спросил Свердлин.
— Потому, — уже серьёзно ответил Фёкин. — Предполагать надо худшее. Тогда не будет разочарований, если плохое осуществится. А не осуществится… Самая приятная радость — нечаянная. Как видите, мой пессимизм сулит больше счастья.
— Нет, — покачал головой Свердлин. — Нет. Я жду от этой планеты всего, и ожидание даёт мне радость. Стыдно признаться, но я жду даже осуществления своей маленькой заветной мечты. Здесь найдётся тот уголок природы, которого нет на Земле, но который мне снится. Я вижу его. Укромное озеро в полосах света и тени, нежный песок под босыми ногами, стройные, до неба деревья, теплынь, тишина…
— Ностальгия, — строго заметил врач. — Ты видишь наше озеро среди наших сосен. На Земле, кстати, таких мест сколько угодно.
— И комаров, — добавил Фёкин.
Звякнул сигнал, и спор был забыт, так как пошла информация. О вирусах и зверях, деревьях и птицах, цветах и микробах. Обо всем, что есть жизнь, которая во вселенной куда большая редкость, чем гений среди людей.
— Маски, — прошёл облегчённый шёпот. — Только маски!
Автоматы перестраховались. Немного другие тут были цепочки белков, и хотя разница оказалась незначительной, она Решала все: чужая жизнь не могла повредить людям. Даже маска была лишь предосторожностью, от которой поздней можно будет отказаться.
— Ну, Фёкин, что же ты теперь не радуешься?
Тот ничего не ответил. Даже яркое солнце, не жёлтое здесь, а белое, не могло истребить залёгших на его лице теней.
Начался спуск. В рёве и грохоте атмосферу пронзило космическое сверло. Трещинами разбежались электрические молнии. Лопался нагретый воздух. И долго ещё после посадки не стихал гром.
“Силой, — подумал Свердлин. — Мы берём планету силой, мощью наших гигаватт. Как вражескую крепость. Ничего, все успокоится…”
Все успокоилось. Улеглась волна на озёрах, улетели сорванные ураганом листья, снова раскрылись цветы. Корабль стоял посреди выжженной плеши, опираясь на могучие титановые опоры. Черта гари отделяла его от мира чужих деревьев и трав.
Избежать этого было нельзя. Так полагалось даже по инструкции — стерилизовать почву в зоне высадки. Превратить её в пепел. Не допустить, чтобы какой-нибудь вьюнок оплёл опору. Лишняя на этой планете предосторожность, но иначе корабль просто не мог сесть, и в девяноста девяти случаях этот недостаток был достоинством, что и подтверждала инструкция.
День сменился вечером, прошла ночь, — локаторы неутомимо прощупывали окрестности. Ничего. Все, что могло бежать, бежало, а что не могло, то погибло. Ничто не возмущало покой искусственной пустыни. В десятках, сотнях, тысячах километров от корабля, все проверяя и перепроверяя, несли свою вахту автоматы. Там кипела жизнь, и на усиках-антеннах одного из них какой-то паучок уже плёл паутину, словно автомат был обычной корягой. Только разум способен реагировать на вторжение чужаков, но разума тут не было, а природа одинаково безразлично принимает и метеорит и звездолёт.
