— В общем, дела такие, что особенно не разбежишься, — сказал
Краско. — Два или более погибших в результате грубого нарушения.
От четырех до десяти лет. В зависимости от смягчающих. Только я пока смягчающих что-то не вижу.
— Они должны были пропустить, — сказал я.
— Верно, — согласился Краско. — Должны были. А вот гражданин
Шлыков пропускать, — он выразительно пощелкал пальцем по горлу,
— никак не должен был. Вопреки чему есть соответствующий акт экспертизы. Ведь есть?
— Есть, — вздохнул Павел.
— Вот если бы его не было… — протянул Краско. — Тогда другое дело.
— А могло бы не быть? — спросил я.
— Могло бы и не быть, — ответил Краско. — При других обстоятельствах. Но ведь есть?
— Есть, — снова покаянно вздохнул Павел. — Тут уж, как говорится…
Однако довольно скоро акт экспертизы исчез, а вместо него появился другой, совершенно такой же, только в нем уже было написано, что через сорок минут после ДТП, повлекшего человеческие жертвы, концентрация алкоголя в крови Шлыкова П. И. составила ноль целых ноль десятых промилле, что подтверждает… и т. д.
Деньги я перед тем передавал адвокату Бабочкину — шестнадцать тысяч зеленых в бумажном пакете. Именно Бабочкин вел все переговоры, сам же я со следователем больше не виделся. Гонорару
Бабочкин запросил всего две тысячи, из чего я заключил, что
Краско достались не все шестнадцать. Так или иначе, мера пресечения была изменена на подписку о невыезде, которую в свою очередь через две недели не продлили — видимо, по забывчивости.
Павел получил два года условно. Разведя руками, Бабочкин пояснил, что его подзащитного должны были бы оправдать вчистую; если разбираться всерьез, нестандартная оплетка рулевого колеса, к которой они придрались, вовсе не является нарушением; но, сам понимаешь, когда двое погибших… да черт с ними, всем ясно, что это только для того, чтобы родителей успокоить.
В ту пору я насчет всего этого не особенно расстраивался, потому что дела шли довольно живо, и покою мне не давала только мысль о… вот и они.
Да, вот и они.
Я взглянул на часы. Семнадцать минут как одна копеечка.
Вкатившись в арку, красная «девятка» повернула, взяла левее и резко встала у бордюра.
Изнутри доносились раздраженные голоса, сквозь запотелые окна чудились жесты. Однако никто почему-то не делал попыток выйти.
Минуты через полторы распахнулась водительская дверца. Мрачный
Константин покинул машину, закурил и только после этого кивнул, расстроенно спросив:
— Ну что?
— Да ничего, — сказал я. — Порядок. Все на месте. Дом стоит. Квартира ждет.
Он сокрушенно покачал головой и отвернулся.
Между тем раскрылись и остальные двери.
— А вот и годится! — плачущим голосом повторял Николай Васильевич, выбираясь с переднего сиденья. — Вот и годится!
Шляпы он на этот раз каким-то чудом не потерял, и было похоже, что в ряду прочих обстоятельств его жизни это событие является одним из самых радостных.
С заднего появились двое: во-первых, жена Николая Васильевича — полная женщина в кургузом пальто и по-деревенски повязанном платке, придававшем ее круглому (а сегодня еще и заплаканному) лицу несколько изумленное выражение, и недовольный молодой человек лет двадцати трех — в линялом плаще и черной матерчатой кепке.
— Пожалуйста, — сказал Николай Васильевич, разводя руками. -
Мария Петровна. Вы ведь знакомы? Да. Вот. А это сын.
Знакомьтесь. Женюрка… э-э-э… Евгений Николаевич. Как договаривались. Пожалуйста. В самом пылу, так сказать, жизненных решений. Прошу вас.
Мы кивнули. Я даже улыбнулся.
Сын Женюрка посмотрел на отца с угрюмой миной человека, привыкшего к незаслуженным оскорблениям, и мне подумалось, что сейчас он сплюнет под ноги, но Евгений Николаевич только шмыгнул носом. Его широкоскулое лицо было будто специально приспособлено для рекламы мази от угрей.
— Ну вот так, — говорил Николай Васильевич, то озирая домочадцев, то поглядывая на меня. — Вот и слава богу. А то что же? Вот теперь все честь по чести… посмотрим… Сын тоже интересуется. — Он показал пальцем на сына. — А как же… ведь нам жить? А? Нам ведь не в гости, правда? Что ж так-то… тяп-ляп… Не на день ведь, а? Хоть разглядим как следует… ведь надо.
Он опять посмотрел в мою сторону, ожидая подтверждения.
— Да ладно, слышь, — насморочно сказал Женюрка и на этот раз все же сплюнул. — Заладил. Пошли, что ли?
В лифт не поместились, и семейство Большаковых поехало первым.
Как только двери со скрежетом сошлись, снова послышались взвинченные голоса. Загудел мотор.
— Во собачатся, — пробормотал Константин. — Нет, я так больше не могу. Достали. Ну что он уперся? Все на мази… Ведь совсем, совсем до задатка дело дошло — все хорошо, все согласны… так нет! Освободи ему теперь в две недели! А? Нет, ну что же такое!
Кто ему две недели-то обещал? Я всегда толковал — месяц, месяц, не меньше! А то и полтора! Нет — давай две недели! Что ж это такое-то, а! — повторил он плачущим голосом. — Нет, ну не могу, все! Достал!
Индикатор добрался до шестого и замер.
— Да ладно, — сказал я, нажимая кнопку. — Не расстраивайся.
Сегодня-то уж, может, кончится.
