– На этих фотографиях губы кажутся более красными и с более отчетливыми следами, чем было на самом деле, и на задней поверхности ребер действительно видны белые участки… – Я слышал, как она закипела от злости, так что поспешил закончить фразу: – Мы знаем, что все было не так. Если внимательно присмотреться к фотографиям, то можно увидеть, что у других органов какой-то странный оттенок, да и повсюду отражение вспышки. Все дело в снимках.
– Кто их сделал? – зарычала она. – Кто сделал эти никчемные фотографии?
Я вспомнил, как полицейский фотограф несколько застенчиво сделал шаг вперед со своим фотоаппаратом. Может, это было его первое «настоящее» задание? Он несколько раз спрашивал совета у своего начальника, после чего дополнительная вспышка вышла из строя, и ему пришлось довольствоваться встроенной в фотоаппарат вспышкой.
Все остальные фотографии были настолько плохого качества, что у белого подгузника Ноа был отчетливый голубоватый оттенок. Почему я не заметил этого раньше?
– Не переживай, Элли, – сказал я. – Должно быть, со вспышкой была техническая проблема, так они еще сохранили снимки в низком разрешении, отчего стало еще хуже.
– Я не переживаю, – спокойно ответила она. – Нет. Я очень, очень злая. Этот судмедэксперт со своей критикой сам вскрытий не проводит. И он уж точно не присутствовал на этом. Другие судебно-медицинские эксперты, нанятые для осмотра тела родственниками, с нами согласились, не так ли? Да как он смеет ставить наше мнение под сомнение?
– Потому что… ну, ты прочитала файл до конца?
– Нет еще!
– Потому что они обнаружили новые данные про родителей. То, чего не знали до этого. Из-за чего складывается иная картина. Мы думали, что они были молоды и пытались свести концы с концами, выращивая травку на чердаке… Однако теперь выяснилось, что у отца уже был ребенок от другой женщины где-то на юге. Года четыре назад. И он умер. В качестве смерти был указан СВДС.
От такого ненадолго замолчала даже Элли.
Я сказал:
– Хуже того, раньше он был героиновым наркоманом, которому вплоть до недавнего времени прописывали метадон. Жаль, что они нам ничего об этом не сказали.
– Ой, да ладно. Изводить человека, когда он всячески старается слезть. Он был под метадоном, когда ребенок умер?
– Нет.
– Вот и все.
– Когда он повстречал мать и у них родился ребенок, он всячески старался вести добропорядочную жизнь: так было написано в протоколе его допроса полицией.
– Вот именно, и если у каждого исправляющегося героинового наркомана забирать детей, то в некоторых районах вообще детей не останется.
– Послушай, Элли, мы придем в суд, дадим показания, объясним, что фотографии некачественные, скажем, что уверены в отсутствии у ребенка сросшихся переломов, объясним, что рентгенолог с нами согласился, и на этом все закончится.
– Будет не все так просто. Мы говорим, что ребенок умер от СВДС, а они и слышать этого не хотят. Думаю, им просто хочется забрать нового ребенка. Очевидно, они думают, что маленький Ноа был убит.
– Суды созданы для того, чтобы установить правду, а не то, что хотят услышать.
Последовал громкий звук, что-то среднее между смехом и фырканьем, после чего она повесила трубку.
Суд меня особо не беспокоил. На самом деле мне было даже любопытно. Семейные суды оставались для меня загадкой, как и для всех остальных, потому что вплоть до этого момента мои показания использовались ими сугубо в письменном виде. Эти суды разбираются со столь личными, чувствительными проблемами, что они полностью закрыты для прессы и общественности: никто без явной на то причины туда не допускается, даже близкие родственники покойных.
Элли ждала меня снаружи. Она выглядела обеспокоенной.
– Видел бы ты, сколько там народу.
– Как так? Почти никого туда не пускают, кроме адвокатов и свидетелей.
– Там миллион адвокатов. Мать представляют солиситор, адвокат и королевский адвокат. То же самое у отца. То же самое у местных властей. То же самое у их нового ребенка! Ей еще трех месяцев от роду нет, а у нее уже три адвоката! Итого уже 12 для начала, потом куча всяких официальных лиц. Дик, теперь, когда они снижают ставку финансирования государственной юридической помощи, они все накидываются на семейные суды, как стервятники. Слушания здесь длятся неделями!
Я подумал, что она, должно быть, преувеличивает.
– Ну тогда будет только один судья, – сказал я. – Судя по всему, для присяжных места не найдется.
