Но самого старика это нимало не смущало. На царивший в комнате беспорядок он не обращал ни малейшего внимания, всецело поглощенный делами забастовки. Он тотчас же принялся рассказывать о ней Банни и прочел ему статью, свидетельствовавшую о тяжелом положении рабочих мастерских готового платья. Потом Банни завел разговор о Рашели и о ее образовании, советуя папе Мензису убедить дочь не бросать своей карьеры. Миссис Мензис все это слушала. Ее большие черные глаза были широко раскрыты, она старалась понять то, о чем говорил ее муж с Банни. Внезапно она их перебила и заговорила быстро-быстро на еврейском языке, из которого Банни не понимал ни слова. Дело в том, что мама Мензис совершенно не доверяла этому красивому юному гою и приписывала его посещению самые дурные намерения. Он, очевидно, хотел натолкнуть их дочь на грех и, быть может, этого уже добился, так как мог сказать, какой образ жизни она вела там, среди всех этих атеистов и социалистов, заразившись их идеями и учась в заведении, которым руководила кучка христиан?..
Папа Мензис строго приказал ей замолчать, но она и не думала его слушаться и продолжала извергать целые потоки негодующих речей. Под их аккомпанемент папа Мензис выразил Банни благодарность за его доброту и объяснил, что Рашель больше всего мучило то тяжелое положение, в каком очутились ее родные благодаря этой забастовке, и если бы Банни мог оказать какую-нибудь поддержку семье, то тогда Рашель смогла бы сама о себе позаботиться. На этом они расстались, пожав друг другу руки, и Банни, вернувшись домой, доложил отцу, что он взял на себя ответственность оказывать поддержку целой полдюжине евреев, работающих в мастерских готового платья.
Банни вернулся в Тихоокеанский университет, и дни потянулись за днями, не принося ему никаких новых тревог и забот. Занятия в университете представляли собой приятное и спокойное времяпровождение, почтенное, не требующее никакого напряжения нервов. Юноша его наружности, обладающий громадными средствами, знающий, как производить наилучшее впечатление на профессоров, – мог, почти не затрудняя себя работой, быть одним из первых учеников в классе и иметь достаточно свободного времени для того, чтобы читать большевистскую пропаганду, наблюдать за ходом забастовок и сопровождать звезду кино на вечера и обеды.
Он мог бы, безусловно, найти время и на то, чтобы бывать у нее и в ее студии и присутствовать во время ее работы над новой картиной, но она ему не позволяла, объясняя это тем, что она чересчур была еще в него влюблена и в его присутствии никогда не могла бы сосредоточиться как должно на своей работе. Была еще и другая причина: она говорила, что эта ее картина отвратительна и, наверное, не понравится Банни. Она не могла отказаться от нее, потому что это был ее заработок и ей не приходилось считаться со своими личными вкусами. К тому же содержание этой картины было до такой степени неинтересно, она была так далека от жизни, что такой серьезный человек, как Банни, наверное, нашел бы ее очень глупой, годной разве только для детей. А она так любила в нем эту его серьезность! Он – один из всех тех, кого она знала, который говорил с нею о том, что было действительно значительного и важного в жизни, и ей хотелось, чтобы он продолжал оставаться таким всегда и не тратил времени на ее глупые картины.
Банни все это показалось немного странным – очень уж она горячо протестовала. Но долго задумываться над этим ему не пришлось; газетные сплетни, касавшиеся мира кино, не замедлили раскрыть ему тайну: Ви Трейси должна была вскоре выступить в картине из русской жизни. Она изображала в ней красавицу-княжну старого режима, застигнутую бурей революции и попавшую в руки большевиков. В конце концов ее спасает один красивый юноша-американец, агент американской тайной полиции.
Ви работала над этой картиной в течение целых шести месяцев, и как раз когда половина всей работы была уже сделана, она познакомилась с Банни, разделявшим убеждения большевиков, и он сделался ее любовником. Естественно, что она боялась пустить его в свою студию.
Бедный Банни! Он так старался скакать одновременно на двух лошадях, а они все отдалялись и отдалялись друг от друга, и каждая тянула его в свою сторону!
Забастовка рабочих мастерских готового платья все разрасталась. Их примеру последовали сначала трамвайные служащие, потом плотники. Городской совет выпустил ряд особых постановлений, среди которых была масса таких, которые давали повод преступать закон, а это в свою очередь вызывало энергичные меры пресечения таких беззаконных деяний.
Рашель Мензис рассказывала в университете Банни и остальным членам «красного кружка» о многочисленных случаях превышения власти полицией, случаях, происходивших в районе забастовки и которых она сама была свидетельницей.
