– Я не мог бы вести этого дела, папочка. Ты это знаешь. Это дело ведешь ты. Но если бы ты мне его и передал, то Верн и Федерация нефтепромышленников никогда не позволили бы мне делать то, что мне хотелось бы. Нет, папочка, с нефтяной промышленностью в корне что-то неладно, и я никогда не смогу вести эту игру так, как ведут ее другие. Вот почему я хочу уйти и попробовать пожить так, как мне хочется.
– И ты думаешь устроиться совсем один?
– Нет, тут есть еще человек, желающий попробовать то же, что и я. Это Григорий Николаев. Мы пойдем вместе.
– Русский? Неужели ты не мог найти себе в товарищи какого-нибудь американца?
– Дело в том, папочка, что ни один американец совершенно этим не интересуется.
Наступило долгое молчание.
– И ты все это говоришь совершенно серьезно?
– Да, папочка. И я это обязательно сделаю.
– Ты знаешь, сынок, крупные промышленности – большинство из них, во всяком случае – требуют очень, очень напряженного, тяжелого труда. И они небезопасны. Скольких людей они уже искалечили!
– Я все это знаю.
– Это страшно тяжело для отца, который любит своего единственного сына и который возлагал на него столько надежд… Ты ведь знаешь, я действительно всю свою жизнь думал о тебе и для тебя главным образом и работал.
– Знаю, папочка, и я вынес тяжелую длинную борьбу, прежде чем прийти к этому решению. Но я положительно не могу поступить иначе.
Опять наступило молчание.
– А о Ви ты подумал?
– Да.
– Ты ей сказал?
– Нет еще. Я все откладывал так же вот, как и с тобой. Я знаю, что она, конечно, будет против и что мне придется с ней порвать.
– Человек должен очень серьезно и долго подумать, прежде чем порвать со своим счастьем, сынок.
– Я думал обо всем так серьезно, как только мог, но я не в состоянии посвятить всю свою жизнь служению ее карьере. Я чувствую, что задохнусь во всей этой роскоши. У меня свои собственные убеждения, и я должен им следовать. Я хочу помогать рабочим, но прежде я должен их хорошенько узнать.
– Мне думается, сынок, что ты говоришь сейчас как один из них. Я имею в виду красных, конечно.
– Может быть, папочка. Но красным это во всяком случае не кажется.
Опять молчание. Запас слов мистера Росса был очень невелик.
– Я еще никогда в жизни не слыхал ни о чем подобном, сынок!
– А между тем это одна из очень старых идей – ей по крайней мере две тысячи четыреста лет, – сказал Банни и рассказал отцу все, что знал о юном принце Сиддхарте там, в далекой Индии, известном на Западе под именем Будды. О том, как он роздал все свои деньги и имения и потом странствовал по свету с котомкой за плечами, как нищий, надеясь узнать ту правду, которая была совершенно неизвестна при дворе. – Дворец, который царь построил для своего сына, заключал в себе все богатства Индии, так как царь хотел видеть своего сына счастливым. Все мало-мальски тяжелое, все, что могло дать мыслям принца грустное направление, познакомить его с отрицательными сторонами жизни – с нищетой, несправедливостью, горем, – все это тщательно скрывалось от глаз Сиддхарта, и он не знал, что на свете существовало зло. Но подобно тому, как посаженный на цепь слон стремится в свои дикие джунгли, молодой принц жаждал увидеть свет и решил уйти из дому. И он сказал об этом царю, своему отцу, и тот велел впрячь в украшенную драгоценными камнями повозку четырех лошадей и приказал, чтобы все дороги, по которым должны были везти принца, были убраны как на праздник…
Банни не кончил, увидав изумленное выражение на лице своего отца, и, рассмеявшись, спросил:
– Так что же ты предпочитаешь, чтобы я сделался, папочка, буддистом или большевиком?
И, говоря по правде, мистер Росс совершенно не знал, что ответить.
