– Из Берлина… То есть ты ночью решила его кастрировать?!
– Ну да. У меня вся квартира уже воняет… – Маша о чем-то задумалась. – Я вот здесь сидела и видела, как одну собачку в черном пакетике унесли и… и… – Маша опять начала хлюпать носом. – И я подумала, что моего Черчилля вот так в пакетик положа-а-ат… – Маша положила мне голову на плечо. Я глажу ее, а сам все больше злюсь. Она же знает, что я не оставляю Ваню одного, и при этом зовет меня сюда без веской причины. Приспичило коту яйца оттяпать среди ночи, чистюля жалостливая…
– Маш, ты извини, я пойду, пожалуй.
Она будто не слышит:
– Знаешь, почему у меня губы асимметричные?.. В детстве на тренировке сильный удар пропустила. Шрам остался.
– Маш, мне пора…
– Я понимаю, это из-за Сони… она такая. Сначала trés gentile[1], а потом говном обольет… она всегда так, когда ей мужик нравится… она не настучит, не бойся…
– Ладно, Маш, разберемся…
– Ваня ведь все равно спит, – Маша приблизила свое синеватое от больничного света лицо к моему. Коричневый осколок в ее зрачке растаял, как плавленый сахар в синем ликере, и окрасил весь глаз темным. Мои глаза заметались воробьями в сетке.
– Мало ли, проснется, а меня нет… я пойду…
Она поцеловала меня.
– Маш, извини… – Я встал и почти бегом выскочил из клиники.
– Дурак! Так и будешь всю жизнь со своим дебилом нянчиться! Сиделка! Соньке ты не нужен! Перепихнулись – разбежались! – кричала Маша вслед.
Метро уже закрыто. Иду пешком по пустым улицам. Влажный асфальт отражает фонари. Под каждым образуется лунная дорожка. За светящимися окнами ночного магазина электроники двое продавцов в белых рубашках мутузят друг друга. Один дал другому в зубы, и тот стукнулся о стеклянную дверь, сочно мазнув разбитой губой по надписи «круглосуточно». В арке возле бара красятся девочки-подростки. Чтобы выглядеть старше. Сегодня Ваня будет спать крепко, он выпил успокоительное…
– У нас частная вечеринка, – охранник преградил путь словом и телом. За его спиной музыкой и голосами гудело нутро бара. Бар напоминал рыбу-каплю, разинувшую пасть и ждавшую, когда туда наплывет побольше мелких рыбешек, чтобы пасть захлопнуть.
Поворачиваюсь, чтобы уйти. Натыкаюсь на девушку с густыми распущенными волосами.
– Извините.
– Федя?
Много лет я представлял себе эту встречу. Например, в Венеции. Вот я стою на балконе шикарного отеля, пью вино и лениво отвечаю на ласки темнокудрой итальянки знатного рода. А внизу, в толпе обычных туристов, толчется она. Глазеет по сторонам, делает нелепые фотографии. Она работала несколько лет не покладая рук, чтобы накопить на тур «Вся Италия за неделю». Она замечает меня, а я, сделав вид, что не узнал ее, страстно целую свою жаркую подругу.
Или Сен-Мориц… Спортивный автомобиль. Я за рулем. Со мной только лыжи, пачка наличных и дочь чикагского капиталиста. У нее надменное англо-саксонское лицо и красные длинные ногти. Мы останавливаемся у спуска, встаем на лыжи и, поражая окружающих мастерством, несемся вниз. А она копошится тут же, неловко скользя и падая рядом с мужем тюфяком-менеджером, который привез ее сюда на однодневную экскурсию…
– Привет.
Лена удивилась. Оценивает. Столько лет прошло. Похорошел я или подурнел. Успешен или неудачник. Не знаю, что отразилось на моем лице. Думаю, сохранить невозмутимость не удалось. Кажется, внешний осмотр дал в целом положительный результат. Хотя что-то материнское в ее глазах появилось. Ненавижу материнское в глазах женщин.
– Как дела? – спрашиваю. А что еще спросить после стольких лет разлуки.
– Отлично! – подходящий ответ.
Подходит загорелый мужчина, обнимает ее.
– Познакомьтесь. Федор, Сергей.
– Очень приятно! – крепкое рукопожатие.
На его груди под расстегнутой короткой курткой надпись «Мирабель 2007. Я там был». Видимо, намек на арест русского богача на горнолыжном курорте Мирабель.
– Это с нами, – кивает Лена на меня, охранники расступаются, мы проходим внутрь, погружаемся в марево музыки, дыма и жара тел.
– Приходи к нам на премьеру! – улыбается Лена, достает из сумочки два квадратика плотной глянцевой бумаги. – Мы мюзикл сняли, я в главной роли. Держи, каждое на два лица.
– Спасибо, – беру приглашения, верчу в руках, и сердце проваливается куда-то вниз. На приглашении изображена нефтяная Венера. Только без нимба из колючки и с надписью «НАША АЛЁНУШКА с 1 января во всех кинотеатрах».
– А что это… такое?
– Мюзикл, я в главной роли! Что, не похожа?! – Лена хохочет и ласкается с Сергеем.
– В смысле, не похожа? – Я уже совсем ничего не понимаю.
– Ну это же я! На картинке! – Ленка запрокидывает лицо, имитируя позу нефтяной Венеры… – А так? С этой картиной сплошной детектив. Художник погиб, а она исчезла. Представляешь?
– Вот это да…
– Жаль, она мне очень нравилась.
– Может, найдется еще…
– Не смеши!
Компания друзей тянет их в сторону.
– Ну пока! Приходи, пообщаемся!
Сергей отдал куртку лакею. На спине продолжение темы, начатой на груди. Надпись «Мы вернемся», а под ней – вертолет, расписанный хохломскими узорами, выпускает ракеты по горной европейской деревушке. Вековые шале вот-вот полыхнут напалмовым огнем.
