Я вдруг ощущаю, что во мне что-то исчезло. Я ничего теперь не боюсь. Раньше боялся, что у меня никогда не будет здорового ребенка. Я боялся школьных учителей, тюрьмы, ментов. Боялся нищеты, безработицы, импотенции. Боялся рака, СПИДа, пыток с выкалыванием глаз и иголками под ногтями. Боялся темноты, тараканов, киномонстра Чужого. Боялся, что останусь навсегда Ваниной прислугой…
Теперь мне не страшно.
Я больше не боюсь лишиться друзей, не сделать карьеру или прожить жизнь недостаточно ярко. Вот она, свобода. Не свобода от сына-инвалида, которую я так долго старался сохранить, а свобода от всего. Я больше не люблю. Ненависти тоже нет. Я не завидую. Не жду. И не верю. Во мне нет веры, только счастливое спокойствие. Передо мной бездна, я смотрю прямо в нее. Ваня подвел меня вплотную к ней и отпустил. Бездна, вот он я, прямо перед тобой.
Водители прогревают занесенные снегом автомобили. Кажется, что дымящие выхлопные трубы торчат из сугробов, а включенные фары светят, будто окошки в ледяных хижинах эскимосов. Школьники катают из снега шары, чтобы слепить снеговика с улыбкой длинным полукругом. Снегоочистительная техника, застоявшаяся без дела, выползает на улицы, шумя моторами. Коммунальные службы буквально ловят снег на лету. Рабочие в оранжевых комбинезонах, с широкими лицами и лопатами, помогают машинам. Один рабочий ведет маленький бульдозер, другой забрасывает в его ковш снег из труднодоступных мест. Тротуар пересекают две студентки в коротких юбках. Тот, что с лопатой, ковыряется под колесом припаркованной машины и не видит ножки студенток. Тот, что в бульдозере, сигналит. Тот, что с лопатой, поднимает голову. Тот, что в бульдозере, кивает на студенток. Они оба скалятся вслед уходящим ножкам. Проходя мимо, я невольно ловлю взгляд того, что в бульдозере. Он улыбается – мол, видел?
Ему очень хочется поделиться со мной радостным переживанием.
Я улыбаюсь в ответ.
Видел.
А.С.: Отец наделил книги интригой и тайной, но именно мама дала совет писать. В подражание тому же Толстому после экскурсии в «Ясную Поляну» я начал вести дневник. Был конец марта 1990 года, мне было десять лет, дневник хранится у меня по сей день. Забавно, что Толстой сыграл в моем интересе к литературе такую роль, ведь он даже не мой любимый писатель. Позже, когда я начал утрачивать интерес к дневнику, именно мама напомнила мне о нем. Она посоветовала записывать впечатления от поездок по другим городам и странам. Чисто для утилитарной пользы, чтобы не забыть интересные события и рассказывать потом друзьям. Я внял совету – и все сошлось. Возраст, особенности восприятия, новые яркие впечатления. Случилось главное – вместо туристических заметок я начал писать художественную прозу. Пришпоренная новыми красками, моя фантазия бушевала, и я не видел причин ее удерживать. Начиная описывать реальные события, я пускался в философские размышления, домыслы и мечты. А что, если бы?.. Одновременно подключились любовные переживания, и бомба сдетонировала. В двадцать лет я написал текст, который можно назвать полноценным рассказом. Он, кстати, издан – это «Выборы».
А.С.: Псевдоним я взял, находясь в твердой уверенности, что настоящий писатель обязан его иметь. Мне было двадцать пять, я отправлял свои рассказы на премию «Дебют». Имя принял дедовское, а фамилию… Хочется рассказать таинственную историю, но ее не было. Я совершенно не помню, почему выбрал «Снегирёва». Впрочем, таинственность все же присутствует. Оказавшись спустя несколько лет рядом с роддомом, где появился на свет, я впервые решил вчитаться в имя человека, памятник которому установлен при входе. Им оказался знаменитый профессор Снегирёв. Он, кстати, оперировал Софью Андреевну… что ж такое, опять Толстой…
