Тащим тело в тугих, облегающих джинсах.Будто рыба влачится мускулистая длань.Будто мы рыбаки с берегов палестинскихТащим к варварам в лагерь свежую дань.Вот по мраморным плитам и сама словно мраморПодъезжает карета, полумесяц и крест,Отражаясь в отражении музыкального храма,Предлагает пострадавшему медицинский арест.Что случилось, вдруг встал в искореженной минеБретт, отличник, красавец, пловец, скалолаз.Ничего, ничего, просто Зевса мизинецНевзначай вам влепил шелобан между глаз.Он, качаясь, стоит, в изумлении пялится,Будто видит весь мир в опрокинутом сне,Будто хочет спросить у Зевесова пальца:Почему сей удар предназначен был именно мне?Вот такая случилась история среди льющейся фугиПод аркадами и башнями Рагузы за год до славянской резни.Все всегда возвращается восвояси, на круги,Средь лиловых цветов и холстин пресвятой белизны.В «Бельвью», не предвидя войны,Танцует цветущая ЛиндаВ ламбадной ораве шпаныС партнером, веселым и длинным.Платоновский ДемиургНад ним поработал неплохо:Во-первых, он нейрохирург,А в-третьих, гуляка из Сохо.Увы, он вздыхает, наш БреттОтправлен на Запад лечиться.Ответов по-прежнему нет,А жизнь, как положено, мчится.Средь множества аневризмЕсть времени аневризма.Увидишь ее, не соври,Не выдумай афоризма.Так юный твердил философ.На Север крутили колеса.Символики колесоПытался разъять философ.В Дубровнике на часах,Быть может, осталась помета,Но вскоре война началась,И все позабыли про Бретта.<p>3. Сен-Санс</p>Посвящается Б. Мессереру
Махровой весной 1992 года капиталистического перелома художник Орлович заскочил к себе в Китай-город переодеться перед премьерой в Театре «Ланком», то есть сменить свой полупиджак с потными полукружиями, растущими из подмышек, на другой вариант – с полукружиями, что уже успели подсохнуть, оставив лишь соляные контуры.
Под окном, на крышах каменных трущоб, разросся немалый сад, в котором промышляли наглые коты полузаселенного квартала и беззаветно, будто не чуя постоянной
опасности, упражнялась на все голоса суперсаги «Зангези» кошачья дичь, полусоловьи – полупересмешники. Автор тут спотыкается о все эти рассыпанные половинки, но потом, сообразив, что на дворе как раз дрожит марево странной эпохи полусоциализма – полукапитализма, следует дальше в своем полудокументальном повествовании.
В мастерской Орловича поджидал старый друг, богач Абулфазл Фазал, известный всей Москве под уменьшительным именем Фаза. «Почему ты решил, что я приду?» – удивился Орлович. Только человек с сильно выраженным восточным мистическим чувством мог просто так сидеть под чучелом совы и ждать, что хозяин мастерской вот-вот явится. Абулфазл Фазал маленькими пальчиками извлек крытую драгоценным сафьяном, пухлую, как справочник Авиценны, записную книжку и показал ее Орловичу. «Видишь, здесь тысяча сто моих друзей и тысяча сто моих блядей, и только к тебе я пришел в мой роковой час».
«Какой еще роковой час? – спросил Орлович. – Какой еще у тебя может быть «роковой час»?» Он, разумеется, никогда не думал, что у богатых людей могут быть какие-то «роковые часы».
