Они живут такой же жизнью, как и миллионы из нас. У них много общего: они влюбляются, женятся, разводятся, заботятся о детях, а иногда опрокидывают кружку пива или стаканчик чего покрепче. И вместе с тем это абсолютно разные люди: кто-то ненавидит оружие, но обожает шахматы, а кто-то обладает феноменальной памятью. У каждого из них свои слабости, недостатки и таланты. Но все они служат в полиции, расследуют преступления под началом Мартина Бека. В романе "Негодяй из Сефле" Мартин Бек и его помощники должны раскрыть зверское убийство полицейского. Погибший был плохим полицейским. Самым плохим полицейским, какого только можно представить: подлец, негодяй и никудышный работник. Но его имя было ничем не запятнано, ведь жаловаться на полицейского бессмысленно. Простые смертные беззащитны даже перед простым полицейским, а убитый был комиссаром полиции…
Как только пробило полночь, он перестал размышлять. До полуночи он что-то писал, и теперь шариковая ручка лежала перед ним на газете, параллельно крайней правой вертикали кроссворда. Он сидел на шатком деревянном стуле за низким столом в убогой чердачной каморке, сидел прямо и совсем неподвижно. Над его головой висел бледно-желтый абажур с длинной бахромой. Ткань выцвела от старости, лампочка светила тускло и неровно.
В доме было тихо, но тишина была неполной, ибо под его крышей дышали три человека, да и снаружи доносился какой-то непонятный звук, прерывистый, едва слышный. То ли рокот машин на дальних дорогах, то ли гул моря. Звук исходил от миллиона людей. От большого города, забывшегося тревожным сном.
Человек был одет в бежевую лыжную куртку и серые лыжные брюки, черную водолазку машинной вязки и коричневые лыжные ботинки. У него были длинные, но ухоженные усы, чуть светлее, чем гладкие, зачесанные назад волосы с косым пробором. Лицо было узкое, профиль чистый, черты тонкие, под застывшей маской гневного обвинения и непоколебимого упрямства пряталось выражение почти детское – мягкое, неуверенное, просительное и немного себе на уме.
Взгляд светло-голубых глаз казался твердым, но пустым.
В общем, человек этот походил на маленького мальчика, который внезапно стал глубоким стариком.
Битый час он сидел неподвижно, положив руки на колени и устремив невидящий взгляд в одну точку на вылинявших цветастых обоях.
Затем он встал, пересек комнату, открыл дверцу шкафа, запустил туда левую руку и снял что-то с полочки для шляп. Длинный предмет, завернутый в белое кухонное полотенце с красной каймой.
Это был штык от карабина.
Человек взял штык и, прежде чем спрятать в ножны, отливающие голубизной стали, бережно отер желтую солярку.
Хотя человек был высокого роста и довольно плотный, он все делал легко и проворно, быстрыми, рассчитанными движениями, и руки у него казались такими же твердыми, как и взгляд.
Он расстегнул ремень и продернул его через кожаную петлю ножен. Затем он застегнул молнию на куртке, надел перчатки, твидовую кепку и вышел из дома.
Ступеньки застонали под его тяжестью, но самих шагов не было слышно.
Дом был маленький, дряхлый и стоял на вершине холма, над шоссе. Ночь выдалась прохладная, звездная.
Человек в твидовой кепке обогнул дом и с уверенностью лунатика вышел на подъездную дорогу.
Он открыл левую переднюю дверцу своего черного «фольксвагена», сел за руль и поправил штык, прижатый к правому бедру.
Включил зажигание, дальний свет, задним ходом вывел машину на шоссе и поехал к северу.
Маленькая черная машина неслась сквозь ночь уверенно и неумолимо – так небесное тело в состоянии невесомости рассекает мировое пространство. Вдоль дороги плотной стеной шли строения, и город, накрытый световым колпаком, мчался навстречу; большой, холодный и пустынный город, в котором не осталось ничего, кроме голых резких граней из металла, стекла и бетона.
Даже в центральных районах города не было об эту пору ни людей, ни движения. Все замерло, если не считать нескольких ночных такси, двух карет «скорой помощи» да полицейской машины, окрашенной в черный цвет, с белыми крыльями. Машина быстро пронеслась мимо с характерным воющим звуком.
На светофорах красный свет сменялся желтым, желтый зеленым, зеленый желтым, желтый красным – с никому не нужной механической монотонностью.
Черный «фольксваген» строго соблюдал правила движения, ни разу не превысил скорость, сбавлял газ на поворотах, останавливался при красном свете.
Теперь он ехал по Васагатан, мимо недавно отстроенного отеля «Шератон» и Центрального вокзала, потом свернул налево у Северного вокзала и продолжил свой путь по Торсгатан – все время к северу.
На площади стояло увешанное лампочками дерево; пятьсот девяносто первый ждал на остановке. Над площадью Святого Эрика висел молодой месяц, и синие неоновые стрелки часов на здании издательства «Боньерс» показывали точное время. Без двадцати два.
В эту минуту человеку за рулем «фольксвагена» сровнялось тридцать шесть лет.
Он повернул к востоку, по Оденгатан, мимо пустого Ваза-парка, где высились десятки тысяч деревьев и холодные, белые, режущие глаз фонари освещали тесное сплетение голых ветвей.
Черная машина повернула вправо, на Далагатан, проехала сто двадцать пять метров в южном направлении, затормозила и остановилась.
Человек в лыжной куртке и твидовой кепке с нарочитой небрежностью поставил машину двумя колесами на тротуар перед стоматологическим институтом Истмена.
Он вылез в ночную тьму и захлопнул дверцу машины.
Было 3 апреля 1971 года, суббота.
С начала суток прошел всего один час и сорок минут, стало быть, еще и не могло произойти ничего существенного.
Без четверти два действие морфия прекратилось.
Последний укол сделали около десяти, следовательно, его хватило на неполных четыре часа.
