О б в и н я е м ы й. Я сказал, что нож был не мой. Я его не видал. Кто-то сунул мне в темноте.
С у д ь я. Но вы нарисовали у следователя нож?
О б в и н я е м ы й. Он мне сказал: надо дело закрывать. Я и нарисовал.
Жалкие увертки. Жалкие попытки смягчить свою вину. Глупый мальчишка! Сколько раз я говорила тебе, что нельзя шутить такими вещами. У тебя однажды отобрали нож. Тебе дали возможность свободно выбрать путь в жизни и идти по нему. А ты? Что ты выбрал, Боря?
Гнев и боль сливаются в одно горькое чувство, давят сердце. Идет допрос потерпевшего, потом — свидетелей, я глухо слышу звуки голосов, изредка улавливаю обрывки слов, но не могу сосредоточиться. Борис сидит, ссутулив плечи и безучастно глядя перед собой. «Все равно, — написано на его лице, — теперь уж ничего не поделаешь».
Допрашивают свидетельницу — квартирную хозяйку потерпевшего.
— Парень он хороший, непьющий, скромный, все бы такие были. С девушкой дружит давно, больше года. И в тот вечер с ней в парк пошел. Вернулся поздно, я уж спала, открыла ему дверь и опять легла. Лежу, а тревожно мне чего-то, не спится. Слышу: вроде кто застонал. Думаю: почудилось. Нет, опять. Я к нему. «Костя, что с тобой?» А он бледный, за живот держится, и руки в крови. «Порезали меня, тетя Груня». Я в скорую помощь звонить. Три недели парень пролежал в больнице, ладно, еще благополучно кончилось…
Когда суд удаляется на совещание, я ухожу. Моя роль в драме Бориса Таранина кончена. Теперь ничего нельзя исправить.
На столе лежит письмо. Долго рассматриваю конверт, не пойму, откуда письмо. Мысли все еще там, в зале судебного заседания. На какой срок осудят Бориса? И неужели все-таки нельзя было добиться, чтобы он пошел по иному пути? Из Иркутска. Письмо из Иркутска, от Аллы. Я разрываю конверт.