Старуха что-то бормочет. Мне все равно. Я не слышу. Через минуту я уже иду, почти бегу по улице. Я завидую всем, кто меня обгоняет: велосипедисту, голубой «победе», проворным мальчишкам, которым не стыдно мчаться галопом. Только бы успеть. Почему-то кажется, что если я прибегу на вокзал до отхода поезда, что-то может измениться…
И только когда открылось из-за поворота белое здание вокзала с круглыми часами, стрелки которых показывали без пятнадцати пять, когда осталось пройти каких-то сто метров, чтобы увидеть его, — он ведь, наверное, на перроне, ждет, — только в этот миг осознала я бессмысленность своей погони.
Я пошла к вокзалу. Я хотела увидеть Нилова хотя бы издали, увидеть и мысленно, незаметно для него еще раз проститься. Но еще больше желала не найти его здесь. И чем ближе подходила к вокзалу, тем больше укреплялась в мысли, что он не едет. Вопреки всему — не едет.
Ну да, я говорила, что мы должны расстаться. Я все это очень убедительно доказала ему: Эдик, отцовский долг, моя работа. Он слушал и не отвергал мои доводы. А сам знал, что мы не можем расстаться. Сам думал другое. «Глупости! Это не препятствия. Никуда не поеду. Ведь мы любим друг друга…»
Почти успокоившись, я открыла массивную дверь, вошла в здание вокзала. Как раз объявили о прибытии поезда и открыли двери на перрон. Пассажиры с чемоданами и сумками, бестолково толкаясь, протискивались к выходу. И вдруг я увидела Эдика. С небольшим чемоданом в руке, он норовил отпихнуть от двери полную женщину в шляпе и пройти вперед. «Значит, все», — подумала я, разом осознав нелепость своих надежд. И в ту же секунду увидела Нилова.
Иван Николаевич, зажатый в середине людского потока, глядел не на выход, а назад, в зал, кого-то отыскивая взглядом. Я поняла, что он ищет меня. Нет, не нужно ему видеть меня. Невероятным усилием воли я сделала несколько шагов, отделявших меня от выхода на привокзальную площадь. Оглянулась в дверях — Нилов выходил на перрон.
Прислонившись к колонне, я долго стояла, без чувств, без мыслей, с ощущением невероятной усталости. Слышала звонок, возвестивший прибытие поезда, и гул самого поезда, а потом через сколько-то времени снова звякнул колокол, на этот раз дважды. Если выбежать на перрон, можно увидеть поезд, который увезет Нилова. И его самого можно еще увидеть: он, должно быть, стоит на площадке вагона или у окна и взглядом отыскивает меня, как искал в вокзале.
Я шла прочь от вокзала, и мне казалось, что у меня вынули сердце.
А многие поступают иначе. Нилов мог бы уезжать сейчас со мной. Он и я, а Эдик, быть может, украдкой следил бы за нами из-за вокзальной колонны. И тогда не мне, а ему было бы сейчас больно. Нет. Ему было бы труднее. Я старше, я сильнее. А он мальчишка. И у меня есть Зина. Почему я решила, что я одна? Вовсе нет. Нас двое. А двое — это уже семья.
О Зине мне рассказала уборщица. Нет, не просто уборщица, а моя помощница и друг Варвара Ивановна.
— Я ее предупредила, эту тетку, — возмущенно говорила мне Варвара Ивановна. — «Будешь бить девочку — нажалуюсь на тебя. В милицию нажалуюсь, так и знай». А ей неймется. И большая уж девочка. Она мне говорит, что ей нету семи лет. А я по росту вижу, что ей в школу ходить пора.
— Вы приведите ее ко мне, Варвара Ивановна.
— Тетку? Не пойдет.
— Девочку.
— А, девочку. Девочку приведу. Да, самое главное-то забыла. Просить она ее заставляет. Посылает к хлебному магазину куски собирать.
— Они бедно живут?
— Какое бедно! Поросенку.
— Завтра же приведите.
Но Варвара Ивановна привела девочку в тот же день. Кончила работу, ушла домой, а через час вернулась, держа за руку Зину.
— Вот, привела.
Она повернула девочку ко мне спиной и подняла ее платьице. Несмотря на холодную осеннюю пору, на ребенке не было штанишек. На худеньком теле ярко отпечатались синие полосы.
— Видала, Вера Андреевна?
— Это тетка тебя так? — спросила я.
— Тетка, — всхлипнув, сказала Зина.
— За что же?
— Славка потерял ключ. У него заводной автомобиль, а он потерял ключ, а я не видала, куда он задевал, а тетка рассердилась.
Девочка была тоненькая, черноглазая, со смышлеными, но недоверчивыми глазами. Я сняла с нее старенькое тесное пальтишко, развязала платок. Светло-русые редкие волосы скатались под платком. Я достала из стола гребешок и расчесала их.
Зина жила у тетки почти два года, с тех пор как умерла мама. Отца она не помнит, а маму помнит. Они жили в деревне, мама работала в колхозе. Она никогда не била дочку. Летом у них в огороде созревал горох, Зина сама его поливала, хотя была маленькая. А под крыльцом жил Шарик, белый и лохматый.
Потом мама заболела, ее увезли в город, в больницу, Зину взяла соседка. Это было летом. А осенью приехала тетка. Она сказала, что мама умерла, забрала мамины вещи и Зину и привезла сюда. А Шарика не взяла, хотя Зина очень плакала. Из-за Шарика Зина сразу невзлюбила тетку.