— Новыми людьми. Свежими, снизу, из гущи народа. Так всегда бывало в нашей истории в периоды кризисов. Иван Грозный для борьбы с боярами вынужден был создать опричников. Петр Великий потому и Великий, что наполнил коридоры власти талантливыми новыми людьми простого звания типа Меншикова («птенцы гнезда Петрова») и разогнал, казнил, ссылал бородатых тупых бояр. То же сделала через столетие Екатерина Великая. Среди «орлов Екатерины» подавляющее большинство — энергичные, сильные, новые люди типа «безродного» фельдъегеря Потемкина.
Ленин также пришел с совсем новыми людьми. Потому ему и удалось собрать державу, распавшуюся после Февральской революции. Ясно прослеживается историческая закономерность: спасает и возвеличивает Россию всегда появление в коридорах власти свежих, простых, новых людей. Губят же Россию всегда боярские (номенклатурные) козни и заговоры. С этой точки зрения такие недавние исторические события, как август 1991 года и октябрь 1993 года, были классическими столкновениями боярских кланов. Поэтому и не удались эти перевороты.
От Могутина, кстати, я услышал фамилию Дугин. Как автора, в ту пору неизвестного, его подтянули в «Новый Взгляд» именно лимоновские ребята. Первую его публикацию предварял эпиграф из Егора Летова:
«Моя мертвая мамка вчера ко мне пришла, Все грозила кулаком, называла дураком.»
Подписано было: «Александр ДУГИН, главный философист „Нового Взгляда“». Именно так, поскольку расположена публикация на газетной полосе была в традиционном месте «Колонки Главного» (Эдуарда Лимонова мы, напомню, обзывали Главным гранатометом). Текст разбит был на лаконичные подглавки. Публикация не вызвала особого резонанса, хотя, по мне, дебют был вполне достойный.
Термин «новое» стал очень популярным в 70 — 80-х годах, когда появилось огромное количество политических, культурных, мистических и идеологических течений, имеющих в своем названии слово «новое» — «новая волна» («нью вэйв»), «новые философы», «новые правые», «новый век» («нью эйдж») и т. д. (Кстати, и эта газета называется именно «Новый Взгляд».) Эта мода на «новое» явно указывает на то, что «старое», конвенциональное, привычное, классическое и даже обычное прогрессистское и модернистическое принципиально и совершенно надоело. Дело не в том, что старое плохо или «реакционно». Нет. Может быть, оно и интересно, и разумно, и качественно, и оправданно. В отличие от революционного начала века это «старое» не вызывает ни ненависти, ни желания разрушить его любой ценой во имя иного идеала, иной системы ценностей. Более того, обычный модернистский и революционный пафос сам устарел и наскучил. Желание «нового», свойственное нашему времени, не опирается на страстный порыв. Это скорее показатель глубокого скепсиса и усталости, глубокого разочарования не только в «реакционных» аспектах жизни, ноивее «революционных» аспектах. «Новое» хочет быть не альтернативным, но удаленным, не противоположным, но другим. Это «новое» не спорит и не опровергает «старое», оно плюет на него; оно отрицает его не восстанием, но тотальным безразличием.
Почти все достойные интеллектуалы современности тем или иным образом признают кризис старой идеологической системы, неадекватность деления на «правых» и «левых». Сегодня прямолинейная апологетика капитализма или марксистская критика буржуазного строя смотрятся как глубокий архаизм, как бездарное и нелепое ретро. Посмотрите на французских «новых философов», начавших с марксизма и крайнего гошизма. Сегодня вся их «левизна» заканчивается защитой иудаизма и сионизма и нападками на Ле Пена. В остальном они — примерные буржуа, подвизающиеся, как Анри-Бернар Леви, к примеру, на поприще изготовления рекламных текстов к платьям Сен-Лорана, сшитым для жиреющих богачей. От «гошизма» не осталось и следа. Посмотрите на американских правых — их основной заботой является «защита в мире демократии и прав человека». Либерализм и гуманизм отождествляются с пределом «правизны». Старые идеологии, «правые» и «левые», вымерли. Сегодня ортодоксы напоминают динозавров. Не то чтобы политическая история их преодолела или победила. Они распались сами собой, без катаклизмов и кризисов, рассосались в циничной стихии «человеческого фактора», тихо заснули в неопределенности. Отчасти усвоенные, отчасти отторгнутые, идеологии прекратили быть.
