Неизбежность полностью

Цзян Цин шелковым платочком промокнула ему потный, разгоряченный лоб, смахнула крошки с уголка губ. Он и ей доброжелательно кивнул. И подумал, что на нее может положиться до конца, она, по-видимому, единственный человек, который не предаст ни при каких обстоятельствах. Ибо его судьба —это и ее судьба. Его взлет — ее взлет, его падение — ее падение. Нет, падения не будет, будет непрерывный, устремленный ввысь полет!

Мао привык, привязался к молодой супруге, которая неусыпно заботилась о его здоровье, питании, одежде, досуге, была прилежной слушательницей, идейной соратницей и вела всю секретную переписку мужа. В свое время Центральный Комитет высказался против женитьбы Мао Цзэдуна на Цзян Цин, туманно ссылаясь на сомнительные моральные качества кинозвезды, но он настоял на своем. И не жалеет...

Наверное, если б не присутствие на вечеринке Цзян Цин, он мог бы ощутить себя совершенно одиноким: ни близких, ни друзей у него не было, но в том-то и суть, что Мао никто не был нужен, и поэтому он никогда не ощущал одиночества. В последние годы все чаще и продолжительнее отъединялся от людей, по многу часов проводя сам с собой. Когда же ему было что-нибудь надо, появлялась Цзян Цин, и все устраивалось мгновенно и как нельзя лучше.

Вообще она в нужный момент всегда была рядом. Помнится один из многочисленных споров с Ван Мином, этим догматиком. Спорили они до хрипоты. Цзян Цин сидела в углу и одобрительно кивала, когда говорил муж. Затем в комнату вошла жена Ван Мина и сказала: «Где я только не искала тебя, а вы, оказывается, опять тут ссоритесь. Лучше пойдем домой ужинать». И Цзян Цин весело сказала: «Как хорошо, что вы пришли! До чего же невозможны эти два старых петуха. Как встретятся, так и дерутся... Изловите-ка вы своего и уведите его, а я своего изловлю и уведу. Чтоб они больше не могли драться!» Все окончилось как бы шуткой. И правильно, что Цзян Цин разрядила обстановку. Спасибо Цзян Цин! Хотя иногда он отъединялся и от жены.

В подобных уединениях Мао по-особому высвечивалось, ради чего он жил, что составляло смысл жизни — борьба за власть и обладание этой властью над миллионами людей, над человеческим бескрайним морем, именовавшимся «Китай». Китай коммунистический, но не на советский, а на свой манер. Мао знает какой. Когда это будет? Не скоро? Как он торопил события, но они двигались по-черепашьи. От нетерпения, от желания подтолкнуть колымагу истории он скрипел зубами. Горько усмехался: вот они, баловни истории — Рузвельт, Черчилль, Сталин. Ему бы эту силищу, тогда бы он показал, кто такой Мао Цзэдун из деревни Шаошань провинции Хунань!

Похрипывал патефон, шаркала обувь, стучали пиалы, танцоры гомонили и смеялись. Мао, откинувшись в шезлонге, то прихлебывал чай, то грыз орешки, то, приподняв правое плечо, потирал кончиками пальцев лоб, то зябко сутулился, прятал кисти в длинные несоразмерные рукава. А в комнате было жарко, душно, пахло потом. Мао уловил этот запах и следом уловил чей-то боковой взгляд. Повернулся. Глядел Сун Пин — пристально, изучающе. Ты что, пробуешь прочесть мои мысли? Мао улыбнулся, поднял кружку:

— За советских друзей!

Сун Пин поднял свою кружку. Вот такие и парализуют твою волю. Ты и хочешь ускорить события, и не можешь. Ничего, завтра он, вероятно, еще и не сможет радикально действовать, послезавтра — сможет! А сейчас потанцуем! Поддерживаемый Цзян Цин, он поднялся, что-то ей шепнул, и сразу перед ним предстала очаровательная девушка лет шестнадцати. Под смех гостей Мао сказал:

— Жаль, к старости только голова хорошо работает!..

И принялся выделывать па с ловкостью, удивительной при его грузной фигуре. Когда танец закончился, он шумно дышал, Цзян Цин вытирала ему платочком мокрый лоб. Прелестная девица исчезла. Танцы прекратились: из горки пластинок Цзян Цин выбирала любимые мужем старинные китайские оперы. Послушали одну пластинку, вторую, третью.

Сун Пин провозгласил:

— За успехи китайских товарищей!

Мао стукнулся кружкой о кружку, отхлебнул и сказал чуть слышно, шутливо и с чуть приметной улыбкой:

— За то, чтоб вскоре мы могли бы чествовать советских товарищей в столице коммунистического Китая!

Выпивали, закусывали, слушали музыку. Рассеянно улыбаясь, Мао размышлял: «На гребне революции нас вознесет над Китаем! Исстрадавшийся, умирающий с голода народ поддержит нас. И мы дадим ему новую жизнь: без голода, но и без излишеств. Иначе народ зажиреет, потеряет способность к дальнейшей борьбе. Надо, чтобы народ был поджарый, готовый к прыжку! У американцев появилась сверхмощная бомба, ее взорвали шестого августа над Хиросимой. Вот это оружие! По всей вероятности, такую бомбу создают и русские. Америка нам ее не даст, а Советский Союз обязан дать. Любыми средствами заполучить сверхмощное оружие!»