Мальчик повернулся, чтобы посмотреть, что осталось от космического корабля и Джонни-О. К его удивлению, шаттл, гигантский топливный резервуар и двигатели — все было на месте. Корабль, как и раньше, неподвижно висел в воздухе. Следов повреждений видно не было. Возможно, разработчики защитили корабль от прямого попадания метеоритов и других космических катаклизмов, а может быть, такова была сила человеческой памяти, благодаря которой второй раз взорвать шаттл, умышленно или случайно, было просто невозможно. Конечно, все это не относилось к шаткой лестнице, построенной Потрошителем. Она исчезла без следа, и это Ника ничуть не удивило. Еще когда он карабкался по ней, ему не раз приходило в голову, что она может упасть, если кто-нибудь слишком сильно на нее дунет.
Джонни-О все еще цеплялся за спасительную железку в пустом грузовом отсеке. Массивные стены корабля защитили его от неистовых взрывов. Куча оружия исчезла, и он висел в воздухе над полом отсека. Наконец он отцепился и полетел вниз, радостно вереща. Ударившись об край люка, он отлетел в сторону от корабля и вывалился из отсека. Пролетая мимо хвоста шаттла, Джонни ударился еще раз — об сопло одного из двигателей, пролетел еще метров пятьдесят и упал лицом вниз на твердый асфальт, покрывавший стартовую площадку — обширное мертвое место.
— Джонни! — заорал Ник и стремглав бросился на помощь.
Джонни-О сел, потом, пошатываясь, встал.
— Я взорвался?
— Нет, — заверил его Ник. — С тобой все в порядке.
Он выглядел не хуже, чем до взрыва. В облике Джонни изменилась лишь одна деталь: сигарета, прилипшая к губе в день его смерти, исчезла. Силы взрыва оказалось достаточно лишь для того, чтобы уничтожить этот небольшой предмет. Ник поддерживал товарища под руку и размышлял, стоит ли сказать Джонни об исчезновении сигареты. Подумав, он решил, что будет лучше, если Джонни-О как-нибудь сам заметит это, когда будет в более спокойном расположении духа.
Издалека донесся тоскливый стон. Тот, кто произвел его, определенно был на грани отчаяния.
— Моя коллекция! — стонал Потрошитель. — Посмотрите, что вы с ней сделали!
Ник огляделся. Повсюду валялись скрученные винтом оружейные стволы вперемежку с изуродованными до неузнаваемости металлическими деталями разных размеров и формы. Обломками была покрыта не только заасфальтированная стартовая площадка — куда ни глянь, повсюду из живой земли, медленно исчезая, торчали останки всевозможного оружия.
— Что вы натворили! Что вы наделали! — причитал Потрошитель. — Все пропало!
Ник не испытывал к нему никакой жалости. Он в ярости подбежал к маленькому солдату.
— Каким надо быть идиотом, чтобы хранить боевое оружие, боеприпасы и бомбы в таком количестве? — заорал он.
— Я не идиот, — завизжал обиженный Потрошитель. — Сам ты идиот! У меня теперь ничего нет, спасибо тебе!
Вдруг Ника осенило. Когда он впервые встретился с Потрошителем лицом к лицу, в его сознании зародилась смутная догадка, но развивать ее Ник не стал — не было времени. Ему сразу показались странными глаза Потрошителя, форма лица и тембр голоса. Ник схватился за козырек фуражки мальчика, но, естественно, снять ее не удалось. Как и галстук Ника, она стала частью призрачного Потрошителя.
— Убери руки к чертовой матери! — потребовал Зак, ударив Ника по плечу.
Но Ник уже понял, что перед ним никакой не «Зак».
— Ты — девочка!
Глаза Потрошительницы сузились. Она смело смотрела Нику прямо в глаза.
— И что? Твое-то какое дело?
Когда началась война между Севером и Югом, пылкие мальчишки, желавшие принять участие в боевых действиях, нередко приписывали себе несколько лишних лет, чтобы поступить на службу. Среди этих лгунов попадались и девочки, считавшие, что они просто обязаны пойти на войну. Девочки стригли волосы и выдавали себя за мальчиков.
Впрочем, мало кому из них удавалось обмануть призывную комиссию.
Но не четырнадцатилетней Циннии Китнер. Родители дали ей имя в честь любимого цветка матери, и девочка всю жизнь его ненавидела. Ее бесила распространенная в южных штатах мода давать девочкам имена в честь таких пассивных и никчемных предметов, как цветы. Вайолет. Роуз. Магнолия. Она требовала, чтобы ее называли Цин, делая исключение лишь для отца. Она не была из привилегированной семьи и не принадлежала к типажу жгучей южной красотки. Ей мало что было известно о роскоши и институтах благородных девиц. По сути, ей и в школу-то не пришлось толком походить, и Цин возненавидела высший свет и изнеженных молодых южанок. Ей не нравилось рабство, но девушка любила отца и братьев, преданных делу Юга.
Наступил момент, когда южане вышли из Союза, и началась война. Мать девочки давно умерла, и Цинния знала, что, когда отец и братья отправятся на поля сражений, дома, кроме нее, никого не останется. Ей не хотелось становиться сиротой на попечении плачущих соседок, заламывающих руки в тщетной надежде на то, что их мужья когда-нибудь вернутся домой.
