Уже трижды после начала событий отец и сын Дайа, колбасники, затевали драку, колотили друг друга руками, ногами.
- Ты меня не запугаешь! - кричал сын.
- Ах ты, грязный ворюга!..
- Будто сам воровать не умеешь!
Приходилось вмешиваться посторонним. Один раз вызывали даже полицию, так как папаша разбил сыну в кровь губу.
А к Детриво, которого отыскали в Париже и который ни за какие блага мира не соглашался возвращаться в Мулен, потому что, по его словам, он там умрет от стыда, уехал его отец, кассир. Оба они порешили, что юноша, не дожидаясь призыва, немедленно поступит на военную службу.
Теперь он служил в интендантстве Орлеана и ходил в чересчур длинной шинели, очевидно, все такой же - в очках и с прыщами на физиономии.
Четыре допроса и одна очная ставка с Маню.
"Сам не понимаю, как я мог это сделать. Я дал себя завлечь. Я всегда отказывался красть деньги, даже у родителей..."
Историю с кражами потушили. Отец Эдмона Доссена расплатился за всех. Торговцам дали отступного, и те не подали жалобы. Местная газета молчала.
Тем не менее в городе было несколько человек, на которых при встрече оборачивались. Можно было даже сказать, что существует два города, два Мулена: один живет неизвестно зачем, без смысла и цели, и другой, для которого дело Маню было как бы неким стержнем, весь в тайниках мрака, полный самых неожиданных персонажей; вот их-то Лурса и извлекал на свет Божий, а затем заводил новую папку с именем одного из них на обложке.
- Не слишком ли ты будешь завтра усталой?
Николь насмешливо улыбнулась. Разве когда-нибудь показывала она при посторонних хоть малейшую усталость или уныние? Она сбивала с толку именно тем, что всегда оставалась сама собой, невозмутимая, упрямая; казалось, даже в округлых линиях ее лица и фигуры было что-то вызывающее.
Николь не похудела. Никуда не поехала на рождественские каникулы. Каждый вечер отец, вернувшись из суда, заставал дочь у себя в кабинете в неизменно ровном расположении духа.
Она взяла последнюю папку, лежавшую поодаль от других, где находился всего один листок дешевенькой почтовой бумаги, какую продают в бакалейных лавочках. Почерк был женский, неинтеллигентный, чернила водянистые, такие обычно бывают на почте или в кафе, перо плохое, так как вокруг букв синели чернильные брызги.
"Мсье, Вы совершенно справедливо утверждаете, что Маню не виноват. Не расстраивайтесь из-за него. Я знаю, кто убил Большого Луи. Если Маню осудят, я назову убийцу".
Письмо пришло по почте на второй день Рождества, и все розыски, в частности те, которые проводились полицией по требованию Лурса, не дали результатов.
Сначала он подумал об Анжели, прежней их горничной, которая приходила его шантажировать и которую Лурса чуть было не заподозрил в убийстве Большого Луи.
Аюкель устроилась работать в одно кафе в Невере. Он специально ездил туда, чтобы получить образчик ее почерка.
Оказалось, не она.
Тогда Лурса вспомнил о подружке Большого Луи, об этой женщине, которая жила в окрестностях Онфлёра и которой покойный посылал деньги. Тот же результат!
Полиция искала адресата в обоих публичных домах Мулена, потому что нередко убийца, не зная, кому открыть душу, пускается в откровенности с девицами.
Дюкуп утверждал, что это грубая шутка, если не дурно пахнущий маневр защиты.
Ждали второго письма: те, что шлют такие послания, редко ограничиваются одним.
И вот нынче ночью - было уже без десяти час - Николь и Лурса вдруг вскочили с места, переглянулись; в передней изо всех сил зазвонил колокольчик.
Лурса быстро вышел из кабинета. Спустился по лестнице, прошел через прихожую, нащупал засов.
- Увидел свет, вот и решил... - раздался голос, и Лурса сразу его узнал.
В переднюю ввалился Джо Боксер и пророкотал:
- Можете уделить мне минуточку для разговора?
Лурса десятки раз заглядывал вечерами в "Боксинг-бар", но Джо никогда еще не переступал порога их дома и поэтому первым делом с невольным чувством любопытства огляделся вокруг. В кабинете он поздоровался с Николь и остановился в нерешительности, не зная, сесть ему или лучше постоять.
- Боюсь, что я сделал глупость, - проговорил он, присаживаясь на самый краешек письменного стола. - Вы сейчас меня отругаете и будете совершенно правы.
Он взял сигарету из протянутой Лурса пачки, оценивающим взглядом оглядел стопку папок.
- Вы сами знаете, как бывает вечерами в бистро: то густо, то пусто сегодня, например, сидели мы вчетвером. Помните Адель, полное ее имя Адель Пигасс, такая косоглазенькая, она обычно стоит на углу нашей улицы. Живет она с ярмарочным борцом, с Жэном из Бордо, и он тоже с ней пришел. Потом явилась Фляжка, толстуха,- у той особая клиентура, та больше по солдатам... Сели мы играть в карты, чинно-благородно, просто чтобы провести время. Сам не знаю почему, я вдруг сказал: "А адвокат славный малый. Он дал мне пропуск..." Потому что вас мы промеж себя зовем адвокатом. И тут Адель спрашивает, какой пропуск, не в суд ли. И просит, не могу ли я ей тоже пропуск достать. Я отвечаю, что это, мол, очень трудно, потому что всем хочется попасть. Вот ту-то у нас вышла перепалка.
