Чтобы провести безжалостную судьбу, мне больше никогда не придется спать две ночи подряд в одной кровати, и я буду вынужден до конца жизни каждую неделю менять имя и фамилию. Соответственно я приобрел на черном рынке тысячу поддельных водительских удостоверений и паспортов и прошел курс обучения у профессиональных гримеров и костюмеров, чтобы научиться легко и непринужденно изменять свою внешность. Все с той же целью: обмануть судьбу. Но больше всего меня тревожило другое: удастся ли мне написать еще одну книгу, которая станет номером один в списках бестселлеров, или я останусь автором одной известной книги, на которого даже жестокая судьба по прошествии какого-то времени не захочет тратить поезд или носорога.
К моменту опубликования «Полночи» я уже работал над романом «Нехорошее место», тогда, правда, роман этот назывался «Прыжок в час дня». Мне понравились персонажи, Бобби и Джулия Дакота, тихий и забавный Томас, отвратительный Конфетка и его странные сестры-близняшки, второстепенные герои. Я уже представлял себе сюжет романа, которому предстояло синтезировать в себе несколько жанров, оставаясь при этом в русле реалистичной прозы.
Разумеется, ценность моей точки зрения не превышала стоимости галлона помоев или даже их пинты. Куда важнее было коллективное мнение читательской аудитории, благодаря которой роман «Полночь» поднялся на первую строчку списков бестселлеров. И, естественно, немаловажное значение, пусть и на предварительном этапе, имело мнение моего издателя (тогдашнего) и моего литературного агента (тогдашнего). Потому что мой издатель (тогдашний) и мой агент (тогдашний) достаточно часто злились на меня за то, что я отказывался вновь и вновь переписывать книгу, заявляя, что направленный им вариант окончательный и корректировке не подлежит. Поэтому сдача каждой книги обычно сопровождалась их полными страдания вздохами, пожиманием плеч, покачиванием головы, барабанной дробью, выбиваемой пальцами по столу, многозначительным покашливанием, словами: «Как ты мог?» Таким тоном мудрые матери разговаривают со своими двухлетними шалунами, чтобы к девяти годам они не превратились в серийных убийц, вырезающих у жертв печень и тут же сжирающих ее. За первым вопросом обычно следовал второй: «О чем ты думал?» — подразумевающий, что я не думал вовсе.
«Нехорошее место» вызвало у моих издателя и агента даже большее неприятие, чем предыдущие произведения.
Я услышал от них новые вопросы: «Вы думаете, это забавно, молодой человек?» (Да, я полагаю, юмора в этом романе предостаточно), «Вы хоть понимаете, какой шанс, возможно, упускаете?» (Нет, я не понимал, но надеялся со временем обрести способность понимать) — и предупреждение: «Ты сильно пожалеешь об этом, когда твой отец вернется домой». Моего агента сюжетная линия романа обеспокоила даже больше, чем моего издателя. Мы дважды долго говорили по телефону, и мне было предложено проанализировать собственное творчество и определить, почему я с завидным упорством нарушаю все правила создания бестселлеров, выработанные за последние полвека. Я два месяца потратил на самоанализ, но гонорары, которые я (аналитик) брал с меня (пациента), оказались столь высокими, что я более не мог себе их позволить — и забросил психотерапию до того, как начал получать от нее какую-то пользу.
К моему огромному изумлению, мой агент сказала, что в отвратительно-оригинальном «Нехорошем месте» есть один момент, пусть и совершенно некоммерческий, который она полагает «свидетельством гениальности». Она говорила о Томасе и о тональности написания эпизодов с его участием. Ее потряс этот персонаж, очаровал, задел за живое, и она думала, что от мастерства, с которым мне удалось передать его внутренний мир, «захватывало дух». Не привыкший слышать такие похвалы от своих ближайших соратников по профессиональной жизни, я мог бы даже лишиться дара речи. Те, что хорошо меня знают, скажут вам, что дара речи лишить меня практически невозможно, и я всегда найду какие-то слова. Вот я и сказал своему агенту правду: я получил столь огромное удовольствие, когда работал над эпизодами, в которых рассказ велся от лица Томаса, что у меня возникла идея выдержать в таком же тоне весь роман, сделать основным рассказчиком больного синдромом Дауна. За моим откровением последовала гробовая тишина. И я не сразу понял, что мой агент просто не верила своим ушам. «Сладенький, — наконец услышал я от нее, — эпизоды, в которых повествование ведется от лица Томаса, гениальны, но слишком много гениальности для одного романа не есть хорошо».