Не «благородство окрыленного удачей бюргерского усердия» ковало Фуггерам графские и княжеские короны, а жажда власти, которой они подчинили и принесли в жертву все принципы морали и этики. Якоб Фуггер стремился к богатству и славе; он обрел и то и другое — ловкостью и хитростью, а если надо было, то и силой. Тех, кто мог нанести ущерб положению его господствовавшего над миром дома, он со свойственными ему бессердечием и жестокостью устранял со своего пути.
Фуггеры были целиком во власти денег — цели и источника обогащения, преданных прародителями анафеме как воплощение злого духа, разрушителя общественных устоев и морального уклада. Хорошо понимая всесилие капитала, эти представители крупнейшей среди крупных торговых фирм видели в золоте «блестящее воплощение своего сокровеннейшего жизненного принципа»[72]. Свое могущество они мерили силой денег. Если золото — высшее благо, то блажен и обладатель золота; или, как говорит Шекспир устами Тимона Афинского:
Богатство, ценимое, более того, почитаемое превыше всего, становится силой, а сила в свою очередь — средством к достижению еще большего богатства.
И чем большими богатством и силой обладали Фуггеры, тем ненасытнее они становились. Будучи представителями нового времени, они не довольствовались тем, что было и что есть, — они стремились к большему и действовали в новых масштабах.
Не вера в бога, не глубокая религиозность определяли прежде всего их отношение к римской курии, а деньги. Лишь благодаря деньгам занимали Фуггеры столь почетное положение в обществе, могли вмешиваться во внутренние дела Ватикана, пользовались доверием папы и кардиналов. То, что южногерманский торговый и банкирский дом обосновался в Риме, став финансовым советчиком, сборщиком налогов и казначеем папы, вселявшим страх вымогателем доходов с бенефиций в германских землях, по рекомендациям которого назначались епископы и аббаты, является беспрецедентным в истории. И не без оснований возникает вопрос: могла бы курия действовать без Фуггеров так, как она действовала при их участии? Даже благосклонные к Фуггерам биографы не могут не признать, «что Фуггеры содействовали… развитию пороков и развращению курии… Религии, которой он всю свою жизнь был предан душой, Якоб… принес более вреда, чем пользы»[74].
Судить о том, были ли Фуггеры благочестивыми католиками, — дело второстепенного значения; однако верными представляются слова: «В человеке, который похваляется своим благочестием, не следует искать истинных христианских убеждений»[75].
Но когда стала усиливаться критика клерикальнофеодального мировоззрения, когда народ начал разуверяться в идеях о человеческом счастье в потустороннем мире и о смирении перед господами в мире земном, стал клеймить алчность и корыстолюбие духовенства, лицемерие и ханжество священников, суеверие и религиозные предрассудки и тем самым затронул жизненный нерв средневековой идеологии, ее религиозные догмы, моральный кодекс, посягнул на ее врожденное право провозвестника непогрешимой истины — тогда Фуггеры превратились в страстных поборников старой церкви, готовых без колебаний применить силу, чтобы расправиться со всеми инакомыслящими.
