Что может быть лучше диких лесов, свежего воздуха и других благ первозданной природы? Вот только чтобы ей насладиться, нужно принести жертву исконным хозяевам земли.Говорят, что в большом белом доме на холме появляются ангелы. Тварь, замотанная в изъеденный молью клетчатый плед, существо, сделанное из костей и наряженное в драную ночную рубашку – разве они ангелы?Воспоминания о прошлом стираются, и скоро в голове остается только одна мысль – «мне нужно молоко». И только Мать может подарить ощущение прохладной влаги на губах.Омерзительный лес, нарисованный человеческим дерьмом – фекальный дендрарий на стенах цвета морской волны. И это только малая часть того, во что превратилось образцово-показательное жилище молодого профессионала из Западного Лондона. Во славу Богини, узрите посвященный Ей храм грязи!
Редакторский проект Марата Нигматулина
Половина тела у меня ноет, как гнилой зуб. Боль проникает до самых костей. Левую руку и ногу колет, словно ледяными иголками. В них уже никогда не вернется тепло. Вот поэтому бабушка Элис и находится здесь. Сидит на кресле у изножья моей кровати, ее морщинистое лицо скрыто тенью. И все же молочный свет, проникающий сквозь тюлевые занавески, отражается в ее юрких глазах, блестит на желтоватых зубах, оскаленных в ухмылке, которая не сходила с ее лица с тех пор, как мать впустила ее в дом, приготовила ей чашку чая и провела в мою комнату. От бабушки Элис пахнет, как от сливных труб за муниципальными домами.
– По крайней мере, одна половина у тебя здорова, – говорит она. На ее тощую ногу надет металлический ортез, ступня под шарниром обута в детскую туфельку. Я знаю, что это невежливо, но не могу оторвать взгляд. Ее здоровая нога заплыла жиром.
– Они отняли у меня руку и ногу. – Здоровой рукой она вынимает мертвую конечность из кармана своего кардигана, и та падает ей на колени. Маленькая и серая, она напоминает мне кукольную. Я отвожу взгляд.
Она наклоняется ко мне со своего кресла, и я чувствую в ее дыхании запах чая.
– Покажи, где тебя трогали, малыш.
Я расстегиваю ворот пижамы и переворачиваюсь на здоровый бок. Увидев мой шрам, бабушка Элис не теряет зря времени, и ее короткие толстые пальцы начинают ощупывать сморщенную кожу моего плеча, но не касаются тех полупрозрачных мест, где меня хватала рука. Глаза у бабушки Элис округляются, губы растягиваются в стороны, обнажая десны, скорее черные, чем розовые. Кукольная рука на бедре подрагивает. Бережно прижимая ее к груди и гладя заботливыми пальцами, бабушка Элис кашляет и садится обратно в кресло. Когда я прячу плечо под пижамой, бабушка Элис продолжает смотреть на него немигающими глазами. Она, похоже, разочарована тем, что я не дал ей насмотреться вдоволь. Она облизывает губы.
– Расскажи, что случилось, малыш.
– Я откидываюсь на подушки, смотрю в окно и сглатываю подступивший к горлу ком. Меня слегка мутит, и я не хочу вспоминать, что случилось. Ни за что.
– В парке через улицу, за металлическим забором я вижу обычный круг мамаш. Закутанные в пальто, они сидят на скамейках возле детских колясок, либо прогуливаются, удерживая на поводке рвущихся бегать собак, и следят за игрой детей. Те карабкаются по «лазалкам», носятся по сырой траве, визжат, смеются, падают и плачут. Замотанные в шарфы, одетые в теплые куртки, они снуют среди голодных голубей и чаек. Тысячи белых и серых птичьих фигурок что-то выискивают в земле у них под ногами. Наконец, птицы испуганно взлетают дугой, поднимают свои пухлые тельца в воздух, громко хлопая крыльями. И дети на мгновенье слепнут от страха и возбуждения, вызванных краткосрочным ураганом из пыльных крыльев, красных лапок, острых клювов и испуганных глаз. Но они – дети и птицы – здесь, за частоколом железной ограды, в безопасности. За ними пристально следят их внимательные мамаши. Только здесь детям позволено играть после того, как я вернулся домой. Один. В нашем городе много кто пропадает: кошки, собаки, дети, И никто не возвращается. Кроме меня и бабушки Элис. Мы вернулись, хотя и наполовину живые.
– Сейчас я целыми днями лежу в кровати, с бледным лицом и слабым сердцем, пью лекарства, читаю книжки и слежу из окна спальни за игрой детей. Иногда сплю, но лишь когда это необходимо. Когда я бодрствую, то могу хотя бы читать, смотреть телевизор, слушать разговоры матери с сестрами. Но во снах я возвращаюсь в большой белый дом на холме, где старые, юркие существа окружают меня, а затем кидаются ко мне, и я вижу их лица.
Что касается бабушки Элис, то она считает тот день, когда она маленькой девочкой вошла в большой белый дом, торжественной датой. И она по-прежнему благодарна, что ее пустили внутрь. Наш папа называет ее старой дурой и не любит, когда она появляется у нас. Он не знает, что она сегодня здесь. Но когда исчезает ребенок, или кто-то умирает, родственники зовут бабушку Элис к себе домой. «Она видит и чувствует то, чего никто из нас не видит и не чувствует», – говорит моя мама. Она просто хочет знать, что со мной случилось. Как и те две женщины-полицейские, как и матери двух пропавших прошлой зимой девочек, как и родители Пикеринга.
