— «Нам, московским литераторам, это имя абсолютно неизвестно». Имеется в виду имя «Финкельмайер», вы это зачитали в справке. Только что вы сообщили суду, что знали Финкельмайера еще десять лет назад. Итак, справка не соответствует действительности?
Штейнман опешил. Но зал взорвало. Публика была приуставшей уже — людей собрали сюда сразу после рабочего дня, — и вот явился повод разрядиться и пошуметь. Вдобавок, все почувствовали, что пошло тотальное наступление на подсудимого, который был и жалок и смешон; попытка же защитника притормозить естественный ход событий вызвала возмущение, и сквозь общий шум неслось: «К словам цепляются!» — «Видали? Умник нашелся!» — «Гнать таких адвокатов!» — «А что, а что, он имеет право!» — «Какое право? Трепачи они, вот кто!» — «Тянут свою бодягу! Зачитывали бы решение, и все тут!» — «Деньги заплатили, вот и стараются!»
Судья выждала и призвала к порядку. Штейнман приободрился.
— Вы имеете в виду формулировку, — улыбнулся он адвокату. — Точнее было бы сформулировать так:
— Такого поэта не существует, — повторил адвокат. — С вашего позволения, я к этому вашему заявлению еще вернусь…
— Прошу вас, прошу вас!
— …а пока будьте любезны ответить. Вы почему-то уверены, что не совершили ошибки, не позволив ему участвовать в конкурсе на поступление в институт. Не лучше ли было предоставить ему возможность учиться? Тогда вы и ваши коллеги могли бы направить его на путь истинный. Вы считаете, что он пошел по неверному пути, — разве это не ваша вина? Разве не вы его оттолкнули?
В общем, Штейнман не вызвал симпатий у публики. И в эту минуту, выбирая между ним и адвокатом, зал снова зароптал, но теперь — воздавая должное ловким ударам защитника:
— Эмрэрэрр… — дольше, чем обычно, проклокотал Штейнман. — Нет, нет, я должен отвергнуть, эрмэр, вашу постановку вопроса, ваш подход. Так сказать, гипотетическая вина —это не то, это не то. В литературе нянек нет, — вы должны учитывать! И почему обязательно институт? Молодые поэты с успехом работают, трудятся, а стихи пишут на основе общего подхода к проблеме… народного творчества! — Он опять воодушевился. — Всем известно, что творческая самодеятельность масс приобрела сейчас невиданный размах! По всей стране создаются народные университеты культуры, народные театры, народные филармонии. Для тех, кто стремится к литературному творчеству, существуют так называемые литобъединения, их в Москве больше десятка. Давайте спросим, состоит ли Финкельмайер членом литобъединения?
— Привлекаемый, отвечайте на вопрос свидетеля! — велела судья. — Повторите вопрос…
— Вы состоите членом какого-либо литературного объединения? — спросил Штейнман, не глядя на Арона.
— Нет, я не состою и никогда не был… — ответил Арон и вдруг наморщил лоб, пытаясь что-то вспомнить. — Александр Эммануилович, а ведь это вы делали обзор поэзии журнала «Дружба»? За прошлый год? Вы, вы, мне показывали! Вы знаете, вы там приводили стихи — в качестве удачного примера, — это же были мои стихи… или переводы, ну, как хотите!..
— Не так, не так, — пробормотал Штейнман и выжидающе посмотрел на судью. Он все больше становился похож на потрепанный мяч, из которого выходил понемногу воздух.
— Значит, вы настаиваете, что Финкельмайера как поэта не существует, — сказал адвокат. — Я возвращаюсь к этому вашему утверждению. Но почему мы должны считать, что вы выражаете объективное мнение? Только что профессор Карев, который с Финкельмайером лично не знаком, который приехал сюда из Ленинграда, сказал, что это настоящие, профессиональные стихи. Вам известны имя, авторитет профессора Карева?
И все увидели поникшую фигурку Карева. В ней вовсе не было импозантности…
— Профессор Карев! — укоризненно сказал Штейнман. —Экррурм — я недоумеваю… Вы, вы — уважаемый партийный деятель… Вас, вероятно, ввели в заблуждение? Кому же, как не вам; когда, как не сейчас, когда только что прошел пленум по узловым проблемам идеологического и эстетического порядка; после того, как были проведены встречи с Никитой Сергеевичем, — я не понимаю, Андрей Валерьянович! Я был уверен, что вы поддерживаете!.. А мы на разных полюсах? Это действительно так?
Штейнман туда и сюда колыхнулся — к судьям, в сторону Карева, снова к судьям.
— К сожалению… вынужден, — слабо проговорил профессор и встал, выставляя бородку. — Вынужден после всего, что услышал, признать… Я был неправ, я заблуждался и…
И он опустился на место — будто ссыпал себя в сиденье.
Стало тихо.
— Дрянь.
Зал вздрогнул. Арон с ужасом посмотрел на Ольгу — он увидел щеку с пунцовым пятном, острый профиль, суженный глаз.
— Кто посмел?! — выкрикнула судья. — Сейчас же из зала!
— Нет, нет, она больна, моя дочь! — застонал профессор и разрыдался.
